Мио сжал меня, застонал в плечо, изливаясь - я выгнулась навстречу, вобрать его всего, запомнить навсегда его запах, скользкий шелк его кожи и мокрые плети волос, его голос, хриплый и непослушный. Оставить себе хоть частичку его, хоть капельку. Хоть тень ошеломительного наслаждения запретным плодом.
Несколько мгновений я чувствовала всю тяжесть его тела, словно он уснул. Только рваное дыхание и по-прежнему крепко сжимающие меня руки говорили, что это не так. А потом...
Мио приподнялся на локтях, отвел с моих глаз прилипшие пряди и медленно, нежно поцеловал в губы. Я снова забыла дышать, отвечая ласке, снова не могла напиться им. Но он отстранился, держа мое лицо в ладонях.
- Ты ничего не хочешь мне сказать? - спросил тихо и грустно.
- А надо? - Я улыбнулась, глядя ему в глаза. - Тогда все, что ты хочешь, любовь моя.
- Все? Тогда начни с имени, солнце мое, - он тоже улыбнулся и погладил меня по щеке.
А я... я молчала, пытаясь оставить слезы непролившимися.
- Так ты Соня или Вера? - В глазах Мио я видела твердую решимость выяснить все до конца, чего бы оно не стоило.
- Соня.
- А кто был на тех фотках?
- Младшая сестренка подружки. - Я отвечала честно, так, как давно хотела, но все никак не решалась. - Стас?
Он вздрогнул, когда я назвала его по имени, прикусил губу.
- Ты знал?
- Догадывался, мое солнце... - он зажмурился и уткнулся лицом мне в шею. - Зачем? Почему ты не сказала, маленькая? Ты думала, мне так важно, сколько тебе лет и какого цвета твои глаза? Трусишка моя... любимая трусишка...
Стыд и счастье, счастье и стыд, вперемешку - я горела, хотела провалиться и длить этот разговор бесконечно. Но...
- А все остальное - правда, да? Муж, дочери? - спросил он, потершись о меня мокрой щекой.
- Да. - Я запуталась руками в его волосах, поцеловала висок. - Люблю тебя.
Мне так хотелось сказать: только тебя. Но я же обещала, себе обещала, больше не врать ему. Никогда.
- Рысь и есть я, любимый.
- Нет! - он посмотрел на меня почти сухими глазами. - Ты мое солнце. Соле. И Марыся. Полуэктовна.
Стас усмехнулся. Я тоже. А еще мне вдруг стало легко, словно я выпила бутылку шампанского с пузырьками гелия вместо углекислоты.
- Во сколько твой автобус? - спросил он, проводя большим пальцем по моим губам.
- В шесть тридцать. - Гелий превращался в веселящий газ, заставляя меня улыбаться, тянуться к нему. - У нас еще куча времени. - Я взглянула на солнце, прикинула время. - Целый час. Наш.
Через два с половиной часа мы подходили к автобусной остановке. Усталые, счастливые...
- Врать себе надо с открытыми глазами, да, Соле?
- Нет, Мио. Не врать. Рассказывать сказки - без сказок жить слишком грустно.
Наш последний поцелуй был долог и сладок, как сливочная тянучка в далеком детстве. А в глазах Мио плясали бесенята.
- До встречи, Соле.
- До скорой встречи, Мио.
Мы встретимся, любовь моя. Непременно. Пусть я больше никогда не поцелую тебя, пусть с тобой рядом скоро будет просыпаться та самая юная умница и красавица. Не мы так расставили звезды, не мы написали эту судьбу. Но мы напишем другую. Другие. Наши с тобой сказки, на сотню жизней. Ну и что, что мы проживем их параллельно? Одна-единственная слишком коротка, слишком прямолинейна и - она одна. Плеер молчал, когда старенький автобус вез меня к вокзалу. Но зачем настоящему чуду какой-то плеер? "Che bella cosa e' na jurnata 'e sole", - пел вечно юный мечтатель Карузо, а я, тридцатипятилетняя мать двух дочек и верная, любящая жена, подпевала ему: "O sole, о sole mio, sta 'nfronte a te!".