Виктория смерила меня надменным взглядом. В глазах плескалась ненависть.
-- Подруга… Я думала, она подруга твоей матери… Это будет ближе к истине… Да, кстати, мне сказали, ты у этой гречанки живешь… Еще жива старая бандерша… Вот по ком тюрьма плачет, -- развернувшись на шпильках, процедила она и неторопливо пошла к выходу, всем своим видом демонстрируя превосходство. Но я-то заметила, что ровная алебастровая кожа на лице при ближайшем рассмотрении (а я, прости господи мою сволочную натуру, специально натянула очки) оказалась покрыта мелкими, хорошо заретушированными морщинками у глаз и на шее.
«Э, милочка, да ты не так молода, как хочешь показать, и не так уверена в своих правах на мужа… Уж лучше быть естественной, чем вот так молодиться… Да и дура ты набитая, если при Алексее начинаешь хаять его приемную мать».
Естественно, что ничего этого я вслух не сказала. Но одно поняла хорошо: в стане Алексея не все разделяют его любовь к Липе. По крайней мере, Виктория даже не скрывает своей ненависти к ней…
-- Не обращай внимания. Виктория чем-то озабочена. Обычно она спокойно относится к моим встречам с женщинами. У нас, к сожалению, так и не получилось завести общего ребенка.
На мой взгляд, эти его оправдания были излишни, да и бессмысленны. Мне-то что до его семейных проблем. Но я поняла, что эта тема для приятеля болезненна, и потому сменила ее, напомнив о том, что меня больше интересовало:
-- А что с Липой? Может быть, ее исчезновение и не связано с твоим бизнесом? Ты советовал посмотреть, поспрашивать. Но, как я поняла, она вчера появлялась в доме, правда, Петя не рекомендовал тебе говорить, мол, ты расстроишься, что она с тобой не созвонилась…
-- Я знаю, мне сообщили об этом. Да и с чего ты решила, что исчезновение матери связано с моим бизнесом? Впрочем, мать и раньше пропадала на несколько недель. Так что спокойно отдыхайте с дочерью.
-- Алексей, ты давно был в пансионате? – я просто не могла не задать этот вопрос.
-- В пансионате? А что мне там делать? Это вотчина матери. У нас с ней разные подходы к бизнесу. Мне, честно говоря, странно бывает узнавать, что люди считают меня владельцем пансионата. Но обычно я не отрицаю этого. Раз матери нужно, пусть так считают. Но в пансионате я нечастый гость. Ну, как, удовлетворил я твой интерес?
Я не стала говорить ему о том, что слышала его разговор в номере Кристины. Ни к чему ему знать, что я подслушивала. А вот от дальнейшего выяснения того, что там они с Кристиной закрутили в пансионате, я не откажусь. Нечего было меня приглашать, а потом выставлять дурочкой.
Мы еще немного посидели за столом, выпили кофе, Алексей угостил меня прекрасным десертом. И как-то постепенно наш разговор угас. Не было больше общих тем. Я чувствовала себя неуютно. Мои мечты о вечере воспоминаний не сбылись. Вернее, все получилось не так, как я мечтала.
Алексей старался сделать вид, что ему мое общество интересно, но я чувствовала, что он откровенно скучал. Поэтому для меня был неожиданным его вопрос:
-- Почему ты дочь назвала Ириной? Помнится, в детстве тебе нравилось имя Елена…
-- Все в нашей жизни происходит не так, как задумывалось. Я не стала просто менять. Кстати, а как твоя мать поживает?
-- Липа?
-- Нет, родная мать. Ты о ней что-либо знаешь?
-- Ах, ты имеешь в виду Лялю? Да какая же она мать? Ляля сейчас изображает из себя мою младшую сестру, если уже не дочь. А, между прочим, Ирина действительно чем-то смахивает на Лялю…
-- Да уж, не знаю, в кого растет у меня эта кукла Барби. Очень не хотелось бы, чтобы и мозги у нее были на уровне куклы. К сожалению, у дочери на первом месте всегда подарки, а в последнее время и женихи. И люди у нее делятся на тех, кто дарит ей подарки, и всех остальных.
-- О, постараюсь запомнить…
В завершение вечера Алексей проводил меня до вертолетной площадки, чмокнул в щечку и распрощался.
Встреча с Ксенией его разочаровала. Не такой он представлял свою бывшую подругу детства. Где осталась та наивная девчушка с огромными зелеными глазами в опахалах длинных черных ресниц? Этот ее образ преследовал Алексея долгие годы. Вот русоволосая головка склоняется к его плечу, чумазая ручонка теребит его волосы, губы шепчут: «Не плачь, не надо». Только двоим – Олимпиаде и этой зеленоглазой малышке – открыл он свое сердце, принял их сострадание и помощь. В то время Ксения для него очень многое значила.