Глава двадцатая.
Крымские каникулы, глава 20.
На пятый день моего добровольного заточения, когда багрово-синие кровоподтеки постепенно перешли в желтовато-зеленую гамму оттенков, опухоль опала, а струпья на неглубоких ранах стали отколупываться, я предприняла попытку навести на своем лице относительно приемлемый марафет.
Четверть века назад (боже, а кажется, что это было вчера, даже запахи сразу вспомнились) я собиралась встречать Новый год у подруги. Та жила в недавно купленном доме, располагавшемся в глубине участка. Муж подруги приобрел для охраны дома овчарку. Звали ее Альма, и была эта псина стервозной гадиной. Ревновала хозяина ко всем по делу и без дела. Мало того, что не любила подругу, она ее ни в грош не ставила, огрызалась и всячески подличала. К тому же ненавидела всех женщин без разбору. И если любимого хозяина не было дома, бросалась на пришедших без предупреждения.
И вот угораздило меня согласиться на приглашение, когда мужа подруги не оказалось дома. На юге зимы в основном бесснежные, но асфальт превращается в сплошную ледовую дорожку. Пробираясь по двору, я умудрилась поскользнуться на застывшей лужице.
Это сразу же всполошило собаку. Не успела подруга схватить ее, как Альма бросилась на меня. А что значит прыжок, к тому же неожиданный, сорокакилограммового пса. Результат оказался плачевный. Я с размаху приложилась виском об асфальт, стесала руку и подвернула ногу. Впечатление было жуткое.