-- Это ты об Оксане? -- живо откликнулась Полина. Ее старушечьи скорбный взгляд вдруг изменился, сквозь его маску проскользнул хитро-заинтересованный огонек. – Нет, Оксана и Лера никакого отношения к Олимпиаде не имеют. Разговоры об их родстве пошли уже позже, после того, как Олимпиада приютила у себя сироту. Она знала о сплетнях, но махнула рукой. На каждый роток не накинешь платок. Решила, пусть болтают. Оксану она пожалела, потому что вспомнила себя в ее положении. Ей-то руку помощи никто не протянул. Вот о том периоде ее жизни я и хочу рассказать.
Олимпиаду я вновь встретила, когда той шел шестнадцатый год. Георгий привез ее в поселок, поселил в недавно отремонтированной мазанке на склоне, где еще дедова хата стояла, а сам куда-то подался. За девушкой оставил присматривать одного из своих прихвостней. Тот любил выпить. А когда засыпал, Олимпиада выбиралась к морю. Там мы с ней встретились как-то на пляже, разговорились. Вспомнили свое детство… и завязалась дружба не дружба, а какое-то притяжение друг к другу.
Однажды Олимпиада пожаловалась на свою тяжелую долю. Она беспокоилась о тяжелобольной матери, оставшейся в узбекской семье в Ташкенте, о своих младших братьях, родившихся уже там. Старшие и в тех местах вели себя неподобающе. За какие-то темные делишки кое-кто угодил в тюрьму, остальные подались в бега, а отец, взяв ее, приехал на родину. И тут как очумел. Стал ее избивать, требовать повиновения. Говорил, что учит ее послушанию. Что должна она стать стражем его богатств. Дело его должна продолжать, пока братья в тюрьме…
Дурак был, прости Господи. Не увидел, старый козел, что Олимпиада, даром что на мать похожа, характером удалась в Георгия. Ему бы доверить ей дело, да с любовью объяснить, что да как. Но он же мужчина, а все женщины для него так, подсобный материал для удовлетворения мужских нужд да обслуживания. А он только на сыновей ставку делал…
Георгий часто брал дочь в свои поездки, возвращалась она избитая, запуганная, боялась на улицу выйти.
А однажды ночью прибежала ко мне, постучала в окно. Выйди, говорит, на минутку. Я перелезла на улицу, а она мне такого наговорила: насилие над ней учинили, а Георгий, будто бы, руководил, и вроде как зачинщиком был. Требовал полного повиновения. Да видно, просчитался, перегнул палку.
А когда вернулась она в поселок, узнала, что беременная. Бедная девчонка была запугана, не знала, что ей делать, как быть. Бежать без денег некуда. Да и выследят ее. Очень уж во многие тайны ее посвятил Георгий. И я ей помочь ничем не могу. Сама еще живу у родителей. Посоветовала ей сходить к бабке. Та занималась вытравливанием нежелательного приплода.
Но Олимпиада как взглянула на меня. Как обожгла своими огненными глазами. И сейчас еще, как вспомню, страшно становится. Нет, говорит, не по-божески это. Раз суждено дитю родиться, быть тому. Я все стерплю. Но и рассчитаюсь с насильниками… Их же способами… И ушла. Я ей ничем не помогла. Не сумела. Ну, что потом было, наверное, тебе в поселке рассказывали. Бедная девочка не согнулась, все вытерпела.
Меня мать шпыняла, чтобы я с ней не встречалась: мол, сама невеста, женихи отвернутся. Да мой Коля меня без памяти любил. На эти пересуды не обращал внимания. Как только вернулся из армии, сразу поженились. Как раз перед родами Олимпиады это было. Мы пошли на квартиру жить, и подруженька смогла изредка ко мне прибегать, правда, все тайком, все с опаской. Я ей и приданое для новорожденного подготовила, в балеточке такой сложила.
А как ей пора пришла рожать, Георгий ее увез куда-то. Вернулась она в поселок через месяц, бледная как тень. Зашла вечером ко мне. Попрощаться, говорит, я пришла, нет сил мне больше жить. Я ее чаем угощаю, а она на меня смотрит глазами печальными, а в них такая тоска, такое знание страшное, ну, чисто Богородица. И кусок в горло не идет. А потом как разрыдается. И в рыданиях-то мне все и высказала, что привез ее Георгий не в больницу, а в пещеру, где добро награбленное хоронил. И ждал, когда ребенок появится. А потом, он ей сам сказал, что отправил младенца в приют. Не дал даже узнать, кто это – мальчик или девочка. И грозил, что если ослушается, и ее, и ребенка кинет в море с переломанной шеей…
Клятву потребовал, что как выйдут на свободу старшие братья, Олимпиада им покажет, где добро запрятано. Сам с нею его перепрятывал. Видно, ждал, что его со дня на день схватят. Да не поверила она словам отца. Этот, соглядатай ее, вечно пьяный, проговорился, что ребенка ее утопили в гроте. Георгий еще сказал, что нечего байстрюков разводить…