Колонну мы опрокинули, но было ясно, что нас раскрыли. Уже утром пришлось отражать нападение конного разъезда. Мы его рассеяли пулеметным огнем с броневиков и пошли не прячась – в лоб. Нашей целью было крупное село северо-восточнее Бериславля, название которого я уже не помню.
В селе, как нам было известно, находился батальон только что прибывшей из резерва 15-й дивизии красных. Мы рассчитывали на внезапность, но краснопузые успели очухаться и ударили нам навстречу. Первым же снарядом разнесло один из наших броневиков, который запылал невысоким лиловым пламенем и перевернулся. Спасать экипаж было поздно. Почти тут же из-за беленых хат вылетело несколько десятков конных. Это явилось сюрпризом – конницы мы не ожидали. Конный взвод роты штабс-капитана Дьякова бросился им навстречу, но молодые ребята, плохо державшиеся в седле, мгновенно оказались опрокинутыми. Конница уже расходилась веером по нашим порядкам, полосуя шашками налево и направо, но тут ударили пулеметы второго броневика, которым командовал прапорщик Немно, красные на минуту замешкались, и нам удалось развернуть три тачанки. Несколько конников прорвались к повозкам, один уже замахнулся шашкой, чтобы снести мне голову, но прапорщик Мишрис, гарцевавший на своем Злыдне, рубанул краснопузого златоустовским клинком. Всадник перевалился через голову коня и скатился на землю, а прапорщик Мишрис, сам, похоже, не ожидавший такого, чуть не упал с Злыдня, выронив шашку и потеряв стремена.
Конников мы уложили в упор, развернув пулеметы, и ворвались в деревню, гоня перед собой красный батальон. Кровь ударила в голову, мы кололи штыками и стреляли в упор, и после боя у нас не оказалось ни одного пленного. Мы не задерживались, зажгли склады и ушли с горящего села.
Этот бой стоил нам броневика, в котором сгорели трое юнкеров и поручик Петренко – командир одного из взводов первой роты. Потери понес наш конный взвод, моя рота потеряла троих, но это было только начало.
Несколько следующих дней мы спали урывками, почти все время атакуя или отбивая атаки. Нас спасла скорость и знание местности – проводники уводили отряд из-под удара ведомыми только им тропинками. Через два дня у последнего нашего броневика полетело рулевое управление, и его пришлось бросить. Потом сломалось несколько повозок, и, в конце концов, мне пришлось сесть на Лютика. Мы не выходили из боев, питались, в лучшем случае, раз в сутки и чувствовали себя охотниками и дичью одновременно. Ожесточение росло – в плен мы никого не брали, а сдавшихся отводили к ближайшей стенке.
Рисковали мы все же недаром. Вспоров красный тыл, мы отвлекли на себы свежие резервы, необходимые большевикам на Днепре. Сжигая склады и обозы, взрывая мосты на мелких излучинах Днепра отряд, постепенно по огромной дуге обходя Бериславль, приближался к Тягинке, где ожидали повстанцы. Нам надо было дойти. За эти дни рейда в наши руки попали важные документы, и стало известно, что группа Эйдемана, куда входят 15-я, 52-я и Латышская красные дивизии, готовит удар в направлении Каховки. Эти сведения стоили целого нашего отряда, но, кроме всего, нам очень хотелось вернуться живыми.
Уже на подходе к Тягинке, – очевидно, это были числа 22 июля, – нас со всех сторон атаковали свежие конные части. Отряд нырнул в плавни, и началась погоня. Нас спасали проводники, творившие буквально чудеса, и отчаяние – в плен сдаваться не имело смысла.
В эти страшные дни все в отряде держались хорошо. Даже бывшие краснопузые, понимавшие, что чека их не помилует, дрались не хуже наших ветеранов. Штабс-капитан Дьяков твердо вел отряд, успевая принимать правильное решение за мгновение до того, как его примет противник. Несколько раз мне приходилось заменять его, и я могу подтвердить, что командовать в таком рейде – это похлеще, чем идти в штыковую на пулеметы.
Наши прапорщики выглядели молодцами. Немно умудрялся сохранять хорошее настроение даже после двух бессонных ночей. Мишрис как-то сразу повзрослел и уже не спрашивал о Гаагской конвенции, когда приходилось ставить к стенке очередную команду краснопузых. Шашкой он, правда, больше не орудовал, но в штыковой был первым, напоминая мне покойного поручика Голуба. Не знаю, что сказала бы Ольга, поджидавшая нас в Дмитриевке, увидев прапорщика теперь. К счастью, ей не пришлось увидеть то, что видели мы.
Хуже всего приходилось бедному Лютику. Я старался как можно чаще идти пешком, чтоб не сбивать ему спину, но эти дни без отдыха и почти без сна сваливали с ног даже бывалых офицеров, не говоря уж о таких юных аристократах, как мой буланый. Впрочем, он не жаловался.
Мы вновь описали дугу и подошли к Тягинке с юго-запада. На пути попался небольшой хутор, где засел какой-то особенно упорный большевистский отряд. Кончились патроны, и мы, как когда-то в 18-м, все чаще бросались в штыки. Хутор отстреливался отчаянно, и две наши атаки были отбиты, а прапорщик Немно получил пулю в предплечье. В конце концов, штабс-капитан Дьяков, рота которого потеряла за эти дни больше трети своего состава, отозвал меня в сторону и тихо, чтоб не слышали подчиненные, спросил, смогу ли я взять этот проклятый хутор. Он, вероятно, ожидал от меня какой-то свежей идеи, но придумывать было нечего, – обойти красных не представлялось воэможным, отступить – тоже. Я заявил, что хутор возьму, выстроил роту и приказал наступать. Поворачивать назад я запретил. Поручик Успенский должен был принять командование после меня, ежели краснопузые не промахнутся.
Все это очень напоминало Екатеринодар, когда Сергей Леонидович Марков водил нас на штурм красных позиций. Тогда мы шли в полный рост – впереди подполковник Сорокин со своим неизменным стеком, а мы за ним, возглавляя взводы, мы с поручиком Дидковским и хромающим подпоручиком Михайлюком. Теперь все повторилось, и вместо подпоручика Михайлюка хромал прапорщик Мишрис – его нога еще не зажила.
Мы пошли вперед, не обращая внимания на огонь краснопузых. К нашему счастью, у них что-то случилось с пулеметом, – то ли ленту заело, то ли попросту кончились патроны. Они все же успели уложить наповал четверых, прежде чем мы ворвались в хутор и взяли их на штыки. Десяток уцелевших попытался забаррикадироваться в одной из хат, но поручик Успенский, у которого пулями сбило фуражку и отстрелило погон, помянул вест большой Петровский загиб, швырнул последнюю ручную бомбу в окошко и ворвался в полную дыма хату с «гочкисом» наперевес. Мы вбежали следом и штыками добили находившихся там красных. Двое краснопузых умудрились каким-то чудом выжить, и мы выволокли их из хаты и прислонили к ближайшему плетню. Несколько юнкеров взяли винтовки наизготовку, прапорщик Мишрис собирался скомандовать «огонь», но вдруг поручик Успенский дернул меня за рукав и ткнул рукой в сторону плетня.
Я вначале ничего не понял, но на всякий случай предложил Мишрису подождать. Наконец, кровавый туман перед глазами рассеялся, и мне стало понятно, что имел в виду поручик.
Это были даже не курсанты. Это были обыкновенные мальчишки лет пятнадцати. Всмотревшись, я убедился, что дело и того хуже – один из мальчишек оказался вовсе не мальчишкой, а девчонкой. Очевидно, на хуторе оборонялся какой-то отряд юных коммунистов, коих господа Ульянов-Бланк и Бронштейн с большой охотой посылают на убой. Эти мальчишки дрались лучше взрослых и вполне заслужили право на расстрел. Но расстреливать мы их не могли. Мы не убиваем детей.
Подъехал на своей серой в яблоках кобыле штабс-капитан Дьяков, понял, в чем дело, и побледнел. У него трое детей, старшему – двенадцать, и штабс-капитан прилагал героические усилия, чтоб не пустить его на фронт. Надо было спешить, оставить юных большевиков на свободе мы не могли, чтобы они не навели преследователей на след, а потому штабс-капитан распорядился бросить их в одну из повозок нашего походного лазарета, связав по рукам и ногам.
Мальчишка держался твердо, титулуя нас «белой сволочью», а девчонка не проронила ни слова. Я вспомнил нашу сестру милосердия, но Ольга была все же постарше. В общем, связав юных героев, мы довольно невежливо бросили их на повозку и поспешили к Тягинке, где несколько дней нас должны были поджидать повстанцы.