— От тебя, граф, мне нужны люди в толпе. Те, кто первым крикнет в толпе: «Бей немцев! Бей чернокнижников!». Те, кто принесет факелы к дверям аптек. Как только прольется первая кровь лекарей, толпу будет не остановить. Они снесут и гвардию, и дворец.
Федор смотрел на золотой крест на груди священника. Страх перед колесом отступал. Если весь город поднимется — кто найдет в этой кровавой каше одного графа Лопухина? Зато месть… Месть совершится руками одураченной черни.
Он медленно поднялся с колен. Стер со лба холодный пот.
— Сколько золота нужно раздать заводилам на рынке, владыка? — тихо, но твердо спросил Федор.
Степан за спиной епископа оскалился в изуродованной, страшной улыбке. Пламя фонаря мигнуло, погрузив лица заговорщиков во мрак. Искры для русского бунта были высечены.
— Много… после с лихвой возьмете. И царица в граде нынче. Лучшего часу Господь не даст, — сказал епископ Досифей.
Глава 4
Петербург.
13 марта 1725 год.
Худое, но уже налитое мужицкой, жилистой силой тело, широкие плечи и — непропорционально большая голова. Словно бы головастик, ей-богу. Парень хмурился, прятал за спиной огромные, сбитые в кровь кулаки, но держался в моём присутствии на удивление крепко. Я бы даже сказал — с неким первобытным вызовом.
Стоило мне вперить в него свой знаменитый, тяжелый петровский взгляд, как он слегка тушевался, опускал глаза, но уже через мгновение упрямо вскидывал подбородок и снова смотрел исподлобья. Волчонком.
И ничего, кроме того, что парень вымахал рослым, своего я в нём не замечал. Вряд ли он мой бастард. Хотя, помнится, когда мой исторический предшественник ездил в Архангельск и Холмогоры, праведным образом жизни он там не отличался. Мял по углам каких-то румяных рыбачек да портовых девок… Но нет. Порода не та.
— Что, вопросом задаёшься, Михайло сын Васильев? Почему здесь стоишь? — нарушил я тишину, тяжело опершись кулаками о столешницу.
Парень вздрогнул от моего голоса, но тут же расправил плечи.
— Царь-батюшка… ума своего скудного не приложу, с чего сподобился я тебе, — ответил он.
Его голос ломался, перескакивая с юношеского петуха на густой, мужицкий бас. Говорил он не как забитый холоп с подростковым трепетом, а обстоятельно, с северной рассудительностью. Ну так и не мужик, не забитый крепостной, с гордостью.
Я мысленно чертыхнулся. Да, слегка я промахнулся. По какой-то глупой инерции памяти я ожидал увидеть если не мужа, то хотя бы зрелого молодого человека. А тут… То ли четырнадцать ему, то ли неполных пятнадцать. Хотя на вид, благодаря поморской кости, дашь все восемнадцать. Я-то губу раскатал получить чуть ли не готового ученого, чтобы сразу в лабораторию его запереть, а получаю недоросля, который пока не так чтобы бегло и читает.
Хотя, одернул я себя, всё равно ведь главное — что читает, умеет. Что на книгу смотрит, как на икону, прости Господи, а не как на растопку для печи. А ещё, судя по донесениям моих ищеек, пишет не так чтобы сильно плохо. Да, выводит свои каракули, сопя от усердия, но, не удивлюсь, если делает это уже сейчас более грамотно, чем мой венценосный реципиент.
— Царь-батюшка, — вдруг снова подал голос Ломоносов, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В глазах его сверкнула злая, почти отчаянная искра. — А с чего так с моим батюшкой-то обошлись? Побили его твои люди шибко, когда меня забирали…
В голосе его зазвенела откровенная претензия.
Смертник. Вот был бы на моем месте кто-то другой, а не человек из будущего, знающий истинную цену этому угловатому юнцу, — лежать бы сейчас Михайле на конюшне под батогами. За одну только интонацию, с которой смерд посмел обратиться к императору.
Но я смотрел на него, худую, тянущуюся ввысь фигуру с натруженными, покрытыми мозолями от корабельных канатов руками, и испытывал к этому мальчишке почти мистический пиетет. Человек, способный в одиночку возвысить русскую науку на небывалую величину. Титан.
Всякие там Остерманы, хитроумные Бестужевы, вороватые Меншиковы и изворотливые Шафировы — всё это тлен. Временщики, проходные фигуры на шахматной доске истории, если сравнить их с тем иррациональным чувством величия будущего, которое я испытывал сейчас к Михайле Васильевичу.
Именно поэтому на второй неделе своего осознания в новом теле я, едва разобравшись с самыми срочными делами, первым делом послал за ним. Даже не удосужился как следует покопаться в памяти, чтобы высчитать его точный возраст.
Впрочем, а может, оно и к лучшему? Глина еще сырая. Будем лепить.