— Суворов! — обратился я к командиру роты почетного караула. — Пошли своих людей с Блюментростом по тем местам, где он орал о всем этом и проверь, как оно…
— Государь… — как овца проблеял медик.
— Ну? — навис я над ним.
— Двое оспинных сбежали, когда их везли от зараженных оспой…
— Сука! — сказал я.
Тяжелый набалдашник ударил в ребра доктора. Того скрутило, он сжался в позу эмбриона и был готов принимать свою смерть.
— Прочь! — прокричал я.
Все попятились к дверям. Но они не знали, что это я так прогонял свой Гнев. И получилось.
— Усилить патрули, поднять гвардию по тревоге, — начал раздавать приказы я.
Это же раскрытый ящик Пандоры. И если кто-то подымет это знамя…
Глава 5
Петербург.
13 марта 1725 года.
Неужели кто-то действительно решил попробовать меня на зуб?
Я сидел во главе тяжелого дубового стола в наспех развернутом оперативном штабе, барабаня пальцами по столешнице. В воздухе висела густая, осязаемая тишина, прерываемая лишь треском свечей. Не то чтобы я расслабился или уверовал в собственную неуязвимость, но столь серьезной угрозы — ни для себя лично, ни для выстроенной мной империи изнутри — я не предвидел.
Небожителем себя возомнил? Казалось, всё под контролем. Главные заговорщики давно обезврежены, Долгоруков, Меншиков: одни расплатились звонким рублем и теперь тише воды ниже травы сидят по своим медвежьим углам, другие гниют в казематах, а кто-то и вовсе распрощался с головой на эшафоте, как Ушаков. И все? Каждое действие рождает противодействие. Я готовил атаку на церковников? Я получаю.
В моем будущем перевороты, лукаво названные историками «бархатными» или «цветными», развивались по одному лекалу. На улицы выплескивались толпы — возбужденные, ослепленные праведным гневом и кричащие о том, как всё плохо.
Никто из них не задумывался, что на следующий день после их «победы» станет в стократ хуже. Не так чтобы это было ново. За небольшим отличием. Там, в будущем, этим людским морем управляли через нейросети и мессенджеры. А здесь? Какая «информационная технология» сработала в XVIII веке? Церковный амвон и рыночные слухи?
Я обвел тяжелым взглядом застывших вдоль стола чиновников. В голове до сих пор не укладывалось, как мы пропустили момент, когда искра упала в порох.
— Толпа хлынула на улицы сразу после проповеди? — мой голос прозвучал сухо, разрезая тишину штаба.
Из тени выступил Антон Девиер, глава Тайной канцелярии. Лицо его было бледным, но собранным, черные глаза блестели опасным блеском.
— Никак нет, Ваше Величество. Возмущение началось позже, уже пополудни. Яд должен был растечься по умам, — сказал он.
— Что сделано на эту минуту? Рубите суть, — потребовал я.
— Задержан Федор Лопухин. Сейчас он под надежной охраной. Он сам связался с Голицыны и со Мной через Евдокию. А вот беглый каторжник, Степан Лопухин, оказал сопротивление при задержании… — Девиер выдержал секундную паузу. — Убит при попытке к бегству.
Я медленно кивнул, переваривая информацию. Лопухины. Опять эта неугомонная порода. Оживились из-за того, что я встречался с Евдокией? Может быть. Если нет центра протестного, то он может появиться и такой вот… никакой. Какие из разгромленных еще к 1718 году Лопухины?
— Подготовьте указ, — я чеканил каждое слово, чтобы писарь успевал заносить их на бумагу. — Отныне вся фамилия Лопухиных лишается дворянского достоинства. Навечно. Запретить им селиться в городах. Все поместья в европейской части России конфисковать в казну. Титул их, если и будет мною признан, то лишь за десять тысяч верст от Петербурга.
Можно было, конечно, поступить в духе времени: выволочь всю их семейку на площадь, прилюдно выпороть кнутом, а зачинщиков предать лютой, показательной смерти. Черни бы понравилось. Толпа обожает вид чужой крови и вывернутых внутренностей, она почти никогда не сочувствует тем, кто бьется в агонии на эшафоте. Но кровь порождает мучеников.
А так… Почему бы бывшим сиятельным Лопухиным не начать жизнь с чистого листа где-нибудь в глухих лесах русской Америки? Для высшего сословия лишение чести и статуса — удар страшнее плахи. Пусть они, будь они хоть четырежды Рюриковичи, на собственной шкуре поймут: моя власть простирается глубоко за пределы их жизней. Я могу стереть само их имя из истории. И это ледяное осознание остудит многие горячие головы.
Я резко повернулся к Миниху.
— Генерал-губернатор! Что предпринято вами для удержания столицы?
Христофор Антонович с привычной педантичностью начал чинно подниматься со стула, расправляя мундир. Я раздраженно махнул рукой, осаживая его обратно.