Огромная кавалькада экипажей, собравшая в себе, казалось, всё высшее руководство Российской империи, вырвалась на улицы. Тяжелые колеса с глухим стуком перемалывали чистые булыжники мостовых — снег уже почти везде растаял, обнажив весеннюю грязь. Мы остановились в слепой зоне, в узком перешейке между Петропавловской крепостью и бурлящим Марсовым полем.
— Пошли! — скомандовал я, спрыгивая на землю.
Инстинктивным движением я повел плечами, поправляя стальную кирасу, надежно спрятанную под длинным, просторным кафтаном. День выдался на удивление теплым, так что отказ от соболиной шубы выглядел естественно. Но дело было не в погоде. Я категорически не хотел сверкать золотым шитьем и мехами перед изголодавшейся толпой. Сегодня я не был небожителем. Я сегодня смиренный христианин, Божьей волей наделенный властью.
Моя охрана тоже преобразилась. Корней переодел своих людей так, что они казались обычной артелью мастеровых. Никаких сверкающих мундиров, никаких мушкетов. Даже рота почетного караула, следовавшая за нами в отдалении, была одета не по форме и сливалась с городским пейзажем. Мы врезались в толпу тихо, как нож входит в масло, создавая вид, будто подошла очередная группа зевак послушать ораторов.
Воздух был густым от пота, дешевого табака и перегара. И сквозь этот гул, над морем растрепанных голов, прорвался голос.
— … печать Рогатого Нечестивца на лике лже-императора и приспешников его! И началось всё с того дня, как хвороба не взяла его! Смерть побрезговала дьявольским отродьем! А может латиняне подменили его, когда царь наш православный ездил к ним?
Я поднял глаза. На грубо сколоченной телеге, служившей импровизированной трибуной, метался мужик в грязной, заношенной рясе. Лицо его было искажено фанатичным экстазом, а хрипловатый, сорванный, но все еще невероятно громкий голос хлестал по толпе, как кнут. И люди жадно впитывали этот яд.
Игра началась.
— Работаем. Оттесняй от меня людишек, — вполголоса, коротко и сухо скомандовал я Корнею.
И сделал первый шаг. В этот момент в голове мелькнула до абсурда четкая, почти комичная мысль: я сейчас похож на закованного в сталь рыцаря-крестоносца, вооруженного тяжелым двуручным мечом, который вышел на детскую площадку, где пацанва машет деревянными сабельками.
Людей на площади было не так уж и много — полтысячи вряд ли наберется. В мерках будущих мегаполисов это просто толкучка на вокзале. Но здесь, в узких декорациях Петербурга восемнадцатого века, эта разъяренная, дышащая перегаром и потом масса казалась хтоническим чудовищем. Но я привел с собой сто двадцать бойцов. Так что в силе уже есть преимущество.
Я набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул:
— Брехня!
Глава 6
Петербург.
13 марта 1725 года.
Мой крик ударил по площади звериным рыком. Я рванул голосовые связки так, что в горле засаднило, но эффект был оглушительным. Гул толпы захлебнулся.
— По что умы людей православных стращаете⁈ — гремел я, надвигаясь на толпу. — По что Божью благодать и спасение от оспы чумной хаете⁈ Я спасение принес, как сказывала мне хранительница России, Пресвятая Богородица.
Петр Великий от природы был человеком пугающего, исполинского роста — за два метра. А сейчас, в широком суконном кафтане, под которым угадывалась монолитная тяжесть стальной кирасы, я должен был казаться им и вовсе сошедшим с небес гигантом. Я врезался в толпу огромными, тяжелыми шагами. Как стальной ледокол, безжалостно рассекающий торосы, я проламывал себе путь сквозь людскую массу.
Люди шарахались. Они расступались, вжимаясь друг в друга, в их глазах плескался первобытный ужас пополам с абсолютным недоумением. Они переводили взгляд с меня на своих крикунов на телеге. Но тетанический шок парализовал и зачинщиков.
Никто, ни единая душа в этом городе не могла даже в безумном бреду вообразить, что Государь Император в одиночку, без полков конной гвардии, пешком явится на бунтарское сборище.
И вот он я. Прямо перед ними. Из плоти и крови. Это был тот самый примитивный, лобовой, линейный ход, который вдребезги ломал их сценарий и ставил всё с ног на голову.
— Видел я Пресвятую Богородицу! — мой голос разносился в повисшей над площадью мертвой тишине. — Сказывала она мне, что если нынче же ничего не сделать, то не будет на Руси семьи, куда не придет черная смерть от оспы! Сказывала, что каждый русский человек из тех, кто чудом выживет — а выживет не более половины! — будет вечно выть в горе, лишившись детей своих, и носить изуродованный, изрытый лик свой до гробовой доски!