Феофан был моим главным идеологическим козырем. Вишенкой на торте. Но такой тяжелой, свинцовой вишенкой, которая в финале проломит весь этот торт насквозь. Только его слово, слово высшего иерарха новой церкви, должно было поставить жирную точку в послевкусии сегодняшнего дня. Но его время еще не пришло.
Я снова обратил свой гневный взор на телегу. — Антихрист я⁈ — мой голос ударил по площади, как раскат грома. Я рванул ворот кафтана, обнажая нательный крест, блеснувший поверх кирасы. — С крестом православным на груди и с верой Господа нашего Иисуса Христа в сердце — я Антихрист⁈ Я — примиритель людей православных! Я — Божье чадо, как и все вы!
В этот момент я поймал себя на пугающей мысли. Я начинал упиваться этой властью. Этим абсолютным, наркотическим вниманием завороженной толпы, ловящей каждое мое движение. Это было чужеродное для меня, человека из будущего, ощущение. Дикое, первобытное. Должно быть, так просыпалось и заявляло о себе спящее в подкорке сознание настоящего Петра Великого, привыкшего повелевать стихиями и людскими судьбами.
Поп Иона понял, что теряет паству. Толпа утекала сквозь его пальцы. Лицо фанатика перекосило.
— Так что же вы стоите, люди православные⁈ — взвизгнул он, срывая голос, тыча в меня трясущимся перстом. — Глядите на Рогатого! Убейте же его! И будут вам навечно райские кущи и слава великих борцов за Христа!
Толпа глухо ахнула и угрожающе качнулась. Воздух стал плотным от напряжения. Я кожей почувствовал, как за моей спиной подобрались телохранители Корнея. Они сделали бесшумный шаг вперед, готовые в любую секунду закрыть меня своими телами, принять пули и ножи, рубить толпу на куски.
— А вы проверьте меня! — рявкнул я, останавливая готовое вспыхнуть кровопролитие одним жестом вытянутой руки. — Проверьте!
Я шагнул вплотную к телеге, впиваясь бешеным взглядом в толпу.
— Но коли окажется, что я истинно православный! Коли я истинный Помазанник Божий! То сами вы станете теми, кто прислуживает Лукавому! Теми, кто смутил народ и привел вас всех сюда на заклание, чтобы лукавый вдоволь насытился невинной кровью вашей!
Я набрал полную грудь воздуха и, рискуя окончательно сорвать связки, неистово, на пределе человеческих возможностей, закричал слова, известные здесь каждому:
— ВЕРУЮ ВО ЕДИНОГО БОГА ОТЦА, ВСЕДЕРЖИТЕЛЯ, ТВОРЦА НЕБУ И ЗЕМЛИ, ВИДИМЫМ ЖЕ ВСЕМ И НЕВИДИМЫМ!
Символ Веры. Даже самый необразованный, темный крестьянин, не подкованный в теологических спорах, знал железное правило, вбитое с детства: ни один демон, ни один слуга дьявола не способен произнести эту главную христианскую молитву. Язык отсохнет.
Мой голос, громовой и яростный, летел над площадью, впечатывая святые слова в умы.
— И ВО ЕДИНАГО ГОСПОДА ИИСУСА ХРИСТА, СЫНА БОЖИЯ…
А в это время сотни глаз были прикованы ко мне, пока поп Иона в ужасе пятился назад по доскам телеги, а стоявший за ним епископ Ростовский затравленно озирался, ища пути к бегству, в толпе продолжалась тихая зачистка. Гвардейцы и агенты канцелярии без лишнего шума, не нарушая святости момента, методично брали в коробочку подставных лиц, ломали им руки за спинами и растворялись с ними в переулках. Толпа, загипнотизированная Императором, читающим Символ Веры, даже не замечала, как ей вырывают ядовитые зубы.
Я читал Символ Веры, размашисто, истово крестясь почти на каждую строчку.
А краем глаза, не прерывая своей громовой проповеди, с холодным восхищением наблюдал за тем, как безупречно чисто работает моя тайная стража. Удивительно слаженно. Впору было мысленно дать себе пощечину и приказать больше не строить из себя небожителя-попаданца.
Какого черта я решил, что люди в этом времени дремучи и не умеют проводить грамотные спецоперации? Да, инструктаж гвардейцам и агентам на крыльце Зимнего дворца я давал лично, расписывая алгоритм действий. Но то, как они сейчас воплощали его в жизнь в этой бурлящей толпе, выдавало высочайший профессионализм их командиров. Спецы будущего работали бы чище и слаженнее, но там и толпа другая, более продвинутая, умнее, если можно так вовсе говорить о толпе.
Я закончил молитву. Над площадью висела звенящая тишина.
— Есть ли здесь вода святая⁈ — рявкнул я, раскинув руки. — Окатите меня ею!
Толпа знала правила игры. Всем было до одури ясно: если на упыря, одержимого бесом, плеснуть освященной водой, он забьется в конвульсиях, зашипит, а то и вовсе плоть его начнет тлеть.
И тут Ростовский епископ совершил роковую ошибку. Видимо, окончательно потеряв рассудок от страха и ярости, он попытался подкрасться ко мне со спины с небольшой медной чашей. Я контролировал обстановку боковым зрением, но даже не шелохнулся. Из тени мгновенно вынырнул Корней.