— Говори как есть! Ничего не утаивай! — жестко потребовал я, так, чтобы слышала вся площадь.
Мужик сглотнул, повернулся к толпе и заговорил громко, с надрывом:
— Нас туда заперли и заставили за больными ходить! Мы гной за ними убирали, язвы их смрадные омывали! Мы тела их почерневшие своими голыми руками в телеги грузили да в известь сбрасывали! И из всех нас, кто там был, из дюжины человек, прибрался только один! Остальные, да, маялись животом, слабость чувствовали, горели но живы остались! Все до единого живы! И язв не было. А у кого и случились, то небольшие, как и оспе ветряной.
— Да как же так⁈ — выкрикнул всё тот же горластый мужик из толпы, видимо, поняв, что царь дозволяет задавать вопросы. — Всем же ведомо: кто хоть рядом с оспой чумной постоял, кто вздохнул один воздух с зараженным — тот непременно сам сгниет!
Я мысленно усмехнулся. Любопытство этого крикуна работало на меня лучше сотни проповедей. Он стал идеальным резонатором для моего спектакля, который сейчас разворачивался на глазах у петербуржцев. К слову, зевак больше не прибавлялось — я позаботился об этом заранее.
Район был уже плотно оцеплен гвардейскими пикетами. Дополнительные полки перекрывали улицы, стягивая кольцо. Еще немного, и здесь яблоку негде будет упасть от блестящих штыков. А поодаль, в свинцовых водах канала, огибающего Петропавловскую крепость, уже маячили лодки с вооруженными солдатами. Мышь не проскочит.
Люди верили. Самым железобетонным аргументом, сломавшим их сопротивление, стали не медицинские факты, которые они всё равно не понимали, а то, что и я, и мои подопытные крестились размашисто, истово, не корчась и не шипя от «бесовской ломки».
А еще — страх. Сейчас толпу пожирал липкий, первобытный ужас. Люди судорожно меняли ориентиры. Секунду назад они готовы были рвать на куски «царя-Антихриста», а теперь их взгляды тяжелели, наливаясь кровью, но смотрели они уже в другую сторону. Я видел, как десятки злобных глаз буравят попа Иону. А тот стоял на телеге ни жив ни мертв, уже плотно зажатый в клещи переодетыми гвардейцами.
Виноватый был найден.
Гнев, клокотавший внутри меня, требовал жестокого, средневекового, нечеловеческого финала. И я, человек двадцать первого века, чье сознание сплавилось с душой деспота, принял это решение.
— Так вот они перед вами! — мой голос хлестнул по толпе, как удар плети. Я ткнул пальцем в сторону Ионы и сжавшегося епископа. — Вот истинно рогатые, что смутили умы ваши! Вот те, кто жаждал крови вашей!
Я шагнул еще ближе, нависая над толпой.
— Примите же сами решение, люди! Верноподданные ли вы империи моей⁈ Верны ли вы мне, Помазаннику Божьему, спасенному самой Пресвятой Богородицей⁈ Мне, истинному православному, что хмельное пить бросил, что даже на ассамблеях своих больше над верой латинянской не насмехается, пусть и ложной⁈ Мне, которому Господь Бог открыл истину и даровал спасение для всей Руси⁈
Я выдержал театральную паузу, позволяя каждому слову впечататься в их мозги.
— Так покарайте тех, кто вас смутил! Кто вел вас на плаху! Кто жаждал, чтобы я самолично рубил вам головы топором за бунт ваш! Решайте сами, что с ними делать! — бросил я и замолчал.
Над площадью повисло тяжелое, вязкое молчание. Толпа еще не была готова перешагнуть черту. Ей нужен был детонатор.
Я едва заметно скосил глаза на Корнея и, почти не разжимая губ, бросил короткий приказ:
— В толпу. Заводи их. Кричи, чтобы рвали попов на куски, а передо мной — на колени и каяться. Выполнять.
Корней коротко, жестко кивнул. Он махнул Степану, одному из самых свирепых своих бойцов, и они вдвоем, словно тени, скользнули в гущу людей. На них никто не обратил внимания — все тысячи глаз были намертво прикованы ко мне, застывшему в ожидании.
— Разорвать рогатых!! — вдруг дико, исступленно взревел из центра толпы голос Корнея. — Крови нашей захотелось, гниды⁈ Детишек наших кровь испить возжелали на распятиях⁈
— Смерть им! Во имя Господа нашего!! — тут же подхватил бас Степана.
Я едва заметно, буквально на миллиметр, дважды кивнул головой. Это был условный сигнал для всех моих тайных агентов, растворенных в людском море.
И тут началось. Десятки глоток одновременно ударили со всех сторон:
— Покарать смутьянов!! — Ряженые они! Не рукоположенные! Бесы в рясах! — На народную погибель нас вели!! Рви их, братцы!!
Толпа, получив индульгенцию от самого царя и заведенная криками агентов, взорвалась. Слепая ярость, помноженная на животный страх перед государевым гневом, сорвала все тормоза. Людская масса, ревя, как раненый зверь, хлынула к телеге.