Ягужинский часто закивал, всем своим видом показывая, что алгоритм действий усвоен намертво.
— Не стой на месте! — рявкнул я так, что стоящие рядом гвардейцы инстинктивно вжали головы в плечи. — Задание получил — мигом исполнять!
Для пущей грозности я с силой, от плеча, ударил своей тяжелой тростью по каменной брусчатке. Гулкий, сухой стук дерева о камень прозвучал как выстрел. Ягужинского ветром сдуло.
Я обвел тяжелым взглядом оставшуюся свиту. Эти люди жадно пожирали меня глазами. Я кожей чувствовал их адреналин. Они были наэлектризованы моим триумфом и сейчас, как верные псы, до одури жаждали получить от меня хоть какое-нибудь указание, назначение, боевую задачу.
— Слушайте внимательно, — я понизил голос, и офицеры тут же подались вперед. — Пусть прямо сейчас в столичных трактирах и кабаках появятся ваши люди. Переодетые, подставные зеваки — кто угодно. Пусть во всю глотку кричат за мое здравие и славят Государя. Выкатите от моего имени несколько бочек с пивом и крепким медом. Но не упиваться! Выставить ровно столько, чтобы слухи пошли, мол, Государь на радостях милость проявил и угощает. Ну, а кто не успеет насладиться такой халявой — тому не суждено.
На слове «халява» офицеры понятливо ухмыльнулись. Это словечко здесь, в моем окружении, прижилось быстро и уже неоднократно использовалось не только мной, но и моими приближенными. В этом времени оно еще не носило оттенка воровского жаргона. «Халявой» — точнее, польской cholewa(голенище сапога) — называли то место, где предприимчивый человек носил с собой ложку. Чтобы при первой же возможности на пиру достать ее из сапога и начать есть за чужой счет. Типичная шляхетская забава, прекрасно описывающая суть бесплатного угощения.
Я отвернулся от агентов канцелярии и ткнул пальцем в грудь командиру гвардии.
— Всех епископов, всех владык, которые уже прибыли в столицу на Синод, срочно взять и привезти ко мне в кабинет. И это задание не для Тайной канцелярии, — я жестко посмотрел на Девиера, — а для тебя, генерал Матюшкин. Используй гвардию. Пусть святые отцы увидят армейские штыки у своих дверей.
Я отвернулся, поставил ногу на кованую ступеньку кареты и на секунду замер. Быстрый мысленный прогон ситуации. Все ли пешки расставлены? Все ли приказы отданы? Да. Маховик государственной машины запущен на полную мощность.
Я нырнул в нутро громоздкой, богато отделанной, но жутко неудобной конструкции. Дверца с глухим стуком захлопнулась, отрезая меня от уличного шума. Кучер тут же хлестнул лошадей.
Уже через минуту меня нещадно трясло и подбрасывало чуть ли не до потолка на неровной, выложенной булыжником мостовой. Рессоры в этом времени оставляли желать лучшего. Да, их еще не было, хотя и вроде бы как «изобретены» в моей мастерской. Нужно ускорить процессы, чтобы установили на мои выезды.
Напротив меня, вжавшись в бархатное сиденье, сидел мой кабинет-секретарь, молодой, но перспективный, Петр Скорняк. Даже в таких невыносимых условиях, несмотря на то, что его нещадно кидало из стороны в сторону, он был в полной боевой готовности. В одной руке он балансировал раскрытой походной конторкой, в другой — судорожно сжимал хрупкий графитовый карандаш. Как в такой болтанке можно было выводить ровные буквы, я не представлял. Но это была не моя забота. Его работа — фиксировать волю Императора.
Я уперся руками в колени, стабилизируя тело при очередном толчке кареты, и посмотрел на бледное лицо секретаря.
— Пиши манифест для всех русских православных людей! — потребовал я, перекрывая грохот деревянных колес по камню. — Заглавие крупно. Пиши: «МЫ, САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ…»
Под непрерывную, выматывающую душу тряску кареты я начал диктовать манифест. Воззвание к народу.
В рубленых, жестких фразах, облекая мысль в максимально религиозную, тяжеловесную форму, я пытался объяснить темной крестьянской России, почему вакцинация — это не печать Антихриста, а щит Господень.
— Пиши! — бросал я слова сквозь грохот колес, глядя, как кабинет-секретарь судорожно ловит ритм качки. — «И яко же пастырь добрый печется о стаде своем, тако и Мы, волею Всевышнего поставленные, даруем народу нашему защиту от поветрия смертного…»
Конечно, сейчас это были лишь грубые наброски. Каркас. Едва мы прибудем во дворец, я отдам эти листы на вычитку Феофану Прокоповичу — будущему русскому Патриарху. Вот уж кто мастер сплетать политику с богословием. Я прикажу ему вшить в этот текст как можно больше цитат из Священного Писания, густо пересыпать его псалмами и ветхозаветными пророчествами. Феофан сделает так, что слова манифеста обретут поистине сакральное, божественное звучание. Каждая строчка должна бить набатом по сознанию паствы.