— Ваше Величество… — робко подал голос секретарь, прерывая мои мысли. — Я записал. Что дальше?
Я усмехнулся.
— Дальше, брат, мы будем ломать Синод об колено.
Прошло ровно два часа. И вот теперь передо мной в кабинете, выстроившись черной, тяжело дышащей стеной, предстали высшие православные иерархи империи.
Глава 8
Петербург.
13 марта 1725 года.
В кабинете повисла гнетущая, свинцовая тишина. Большинство из владык, седобородых, с неизменно хмурыми и суровыми глазами, смотрели куда угодно — на наборный паркет, на лепнину потолка, в окна, — только не мне в глаза. Я читал их по лицам, как открытую книгу.
Одни отводили взгляд из затаенной, глубокой ненависти, всем сердцем сочувствуя растерзанному епископу Ростовскому. Другим было до одури стыдно за то мракобесие, что едва не взорвало столицу, ибо они-то как раз понимали и принимали мой государственный курс. Но большинство… большинство элементарно тряслось от животного страха. Они кожей чувствовали, что участь, постигшая их коллегу там, на мостовой, может стать их собственной прямо здесь и сейчас.
Я позволил им помариноваться в этой тишине. А затем ударил наотмашь, ломая вековые устои.
— Раскольников гонять мы более не будем, — мой голос прозвучал глухо, но в абсолютной тишине кабинета раскатился как гром. Иерархи вздрогнули. — В срубах не жечь, плетьми за двуперстие не бить. Священство ваше должно уметь убедить их вернуться в лоно истинной нашей православной церкви! Но убеждать — только словом Божьим, ласкою, просвещением! Помощью в делах их и даже деньгами, если потребуется!
Я прошелся вдоль стола, чеканя каждый шаг.
— Да, за упрямство свое они будут облагаться дополнительными податями. Двойным налогом, ссылаться дальше в России на Восток. Но! — я резко остановился. — Если кто из старообрядцев окажется для державы нашей особливо полезным, кто мануфактуры начнет ставить, фабрики открывать, хоть бы и целыми общинами, кто торговать станет справно, а особливо — кто на кораблях в дальние страны ходить будет… Тех людей я буду примечать рядом с собой и возвышать точно так же, как и любого иного подданного! Независимо от того, сколькими перстами он крестится!
— Негоже так, Государь… — вдруг раздался глухой, полный скрытого возмущения голос. — Лик Церкви нашей святой не можно уродовать соглашательством.
Я медленно повернул голову. Митрополит Казанский. Он стоял, сжимая посох побелевшими пальцами, и в глазах его плескался фанатичный протест.
Я шагнул к дубовому столу, уперся в столешницу обоими кулаками и, нависнув над ним, уставился ему прямо в зрачки. Глаза в глаза.
— А ты, владыка… тоже хочешь меня в чем-то обвинить? — тихо, с ледяной угрозой в каждом слоге, процедил я. — Так скажи это сейчас, прямо мне в лицо. Или закрой рот и никогда более со мной об этом не заговаривай.
Митрополит побледнел. Он судорожно оглянулся, попытался найти поддержку у своих коллег, но черная стена иерархов словно отшатнулась от него. Все промолчали, опустив глаза.
Дух бунта был сломлен, или почти. Не сказал еще своего слова лидер этого собрания епископов. Иерархи церкви окончательно осознали: сейчас их не просто принижают. Прямо в эту секунду наносится мощнейший, системный удар по самой организации Русской Православной Церкви. Она перестает быть государством в государстве.
— Занимайтесь душою, — я выпрямился, брезгливо отходя от стола. — А коли имеете что-то мирское… например, земли безграничные, то я не стану их забирать у вас нынче же. Но запомните: по окончании этого года я отправлю во все епархии своих людей. И они посмотрят: обрабатываются ли ваши земли? Какие ремесла развиты в ваших монастырях? И имеют ли они реальную, осязаемую пользу для нашего Отечества?
Я заговорил быстрее, увлекаясь видением будущего.
— Каждый монастырь будет поощрен, и даже из казны государевой поступят ему деньги, если там будет налажена мануфактура по производству тканей для армии или литью свечей! Я позже покажу вам чертежи… Что такое рамочный улей. Впрочем, для начала вам хватит и усовершенствованного обычного, чтобы не тратиться на сложные медогонки. И меда будет много на Руси! А если правильно, по науке будете с пчелами возиться, то и воска будет с избытком. А после — мы научимся делать свечи ладанные, с особыми запахами. И делать так, чтобы продавались они по всему православному миру! Чтобы в Константинополе, в храмах, которые еще остались у православных под турками, горели только наши, русские свечи! И никакие иные!