Не просто духовную семинарию, а кузницу светских и научных кадров. Я понимал, что сделать это в одночасье не выйдет. Процесс будет идти постепенно, со скрипом, преодолевая косность духовенства.
Но я был твердо уверен: даже сейчас, в эти годы, огромной, неповоротливой России уже остро необходимы как минимум два классических университета. И вдобавок к ним — еще хотя бы два высших учебных заведения сугубо военного профиля: одно армейского толка, для подготовки офицеров-инженеров и артиллеристов, а другое — флотское, навигацкое, способное выпускать мичманов, будущих капитанов, знающих астрономию и высшую математику. Без этой образовательной базы все мои реформы рухнут на следующий день после моей смерти.
Да, я прекрасно отдавал себе отчет, в чем кроется секрет ума выходцев из Малороссии. Я знал историю. На землях бывшей Литвы священники получали свое образование, и зачастую весьма фундаментальное, у иезуитов. Зачастую лгали в том, какой веры ради образования.
Они формировались под мощнейшим культурным и философским давлением католической Европы. Они впитали западную схоластику, искусство риторики, умение вести диспут. И хотя основные, незыблемые догмы православия они сохранили в чистоте, их вера была другой.
Своего рода это была обновленная, модернизированная православная мысль. Интеллектуально гибкая. Но тут же добавить и русской исконности, исключительности в вере и выборе православия.
Именно на этой базе я и планировал взрастить новую, куда более толерантную русскую религиозную организацию. Церковь, которая перестанет быть источником средневекового фанатизма и станет государственным институтом единения.
Церковь, под сводами которой мирно уживутся и малороссы, и великороссы, и, что самое главное, те старообрядцы-раскольники, в которых еще осталась капля здравого смысла. Я хотел видеть картину, немыслимую для XVII века: в храм заходит раскольник, исповедуется в лоне официальной русской церкви, иерей благословляет его троеперстием, а мужик в ответ истово крестится двумя перстами. И никто никого за это не тащит на костер! Вот что такое сильное государство.
Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на напряженные, потные лица иерархов. Пора было заканчивать эту партию. Пора бросать на стол главный козырь.
Я смягчил тон. Убрал из голоса металл, добавив в него усталой государственной заботы.
— Будет вам злиться, отцы. О державе нашей пекусь. О душе каждого православного человека, от мужика до сенатора, у меня сердце болит. И негоже это, согласен я… Негоже, когда огромное стадо православное столько лет без пастуха ходит. Посему… — я выдержал театральную, звенящую паузу. — Будет вам Патриарх.
Я увидел, как у них расширились зрачки. Но прежде чем они успели радостно перекреститься, я вбил гвоздь:
— Но Патриарх этот каждое свое решение будет согласовывать в Святейшем Синоде, если решение то касаемо мирского государственной жизни. И управлять церковью на свой лад, если соблюдаться будут законы мною уже принятые. Синод никуда не денется и останется высшим государственным органом надзора над церковью.
Эффект от моих слов был сродни взрыву ядерной бомбы. Или нет, для них, людей восемнадцатого века, это было чем-то иным. В моей терминологии это больше походило на удар электромагнитного импульса. Оружие, которое не разрывает тело на куски, но напрочь сжигает все микросхемы, отключает мозги, заставляет операционную систему судорожно перезагружаться и повергает человека в абсолютную пространственную и смысловую дезориентацию.
Возвращение Патриаршества, отмененного Петром⁈ Возвращение духовного владыки, но… в кандалах государственного Синода⁈ Их картины мира с треском ломались прямо сейчас.
— Так… Патриарха-то… назначать будешь ты, Государь? — нарушил звенящую тишину голос Владыки Новгородского и любителя ассамблей.
Куда делась его недавняя спесь! В его тоне больше не было ни вызова, ни готовности взойти на Голгофу. Голос стал подозрительно спокойным, рассудительным, и мне даже отчетливо показалось — заискивающим. В глазах старого амбициозного иерарха мелькнула безумная, шальная надежда. Господи, неужели он, глядя на меня, действительно подумал, что ему суждено примерить патриарший куколь спустя столько десятилетий после смерти последнего Предстоятеля⁈
Я безжалостно раздавил эту надежду сапогом реальности.
— Первого — поставлю я. И утвержу его единолично тоже я, — жестко отрезал я. — Но вы все, соборно, с этим решением согласитесь. А вот последующих будете выбирать уже вы. Но запомните: Государь Российский оставит за собой право либо принять вашего кандидата, либо отклонить его и попросить вас избрать другого.