Это была уступка. Поистине великая уступка с моей стороны, возвращающая им хотя бы иллюзию соборности.
Я видел, как иерархи засомневались, как забегали их взгляды. На одной чаше весов лежал животный страх. Страх за собственную жизнь после кровавых событий на площади. Страх за свою мошну, за необъятные монастырские земли в их епархиях, которые я пригрозил изъять в казну.
На них давило понимание того, что Церковь сама себя страшно опорочила в лице епископа Ростовского, откровенно призывавшего чернь убить помазанника Божьего. Но на другой чаше лежал невероятный дар — Патриаршество. Возвращение статуса. Легализация.
Митрополит Московский сглотнул, словно у него пересохло в горле. Его плечи поникли. Он понял, чья кандидатура у меня на уме.
— Феофана поставишь?
— Да, — спокойно и почти безэмоционально произнес я.
Я подошел к дверям кабинета, взялся за тяжелую ручку и обернулся.
— И на этом я ухожу. Но предупреждаю: никто из вас не выйдет из этого кабинета, пока не будут подписаны все документы и грамоты, что лежат сейчас перед вами на столе. Вы все собственноручно распишетесь в том, что добровольно и с радостью принимаете мою волю.
Я окинул их холодным, пронизывающим взглядом. — Я пошел к вам на уступки, отцы. Великие уступки. Но теперь я требую уступок и от вас. Работайте на государство. Иначе… завтра к полудню вся церковная власть в империи сменится до последнего архимандрита.
Я вышел, плотно притворив за собой дверь, оставив их наедине с бумагами, чернильницами и неотвратимостью новой эпохи.
Сказав это, я бросил короткий, но выразительный взгляд на Василия Суворова. Едва заметно кивнул ему — знак того, чтобы он действовал жестко, без сантиментов, в точности так, как ему было приказано, и проследил за исполнением моей воли. Следом перевел тяжелый взгляд на Бестужева: этот прожженный царедворец должен был лично, с лупой в руках, проконтролировать каждую бумагу и убедиться, под всеми ли документами стоят подписи наших святых отцов.
Оставив их выполнять эту добивающую работу, я развернулся и медленным, стариковским шагом отправился к себе в спальню.
Едва тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной, отсекая гул дворца, железный корсет воли, державший меня последние часы, треснул. Навалилась дикая усталость.
Господи, как же мне сейчас, на самом деле, не хватало Маши… До одури, до ноющей физической боли. Как же отчаянно я хотел просто подойти к ней, положить свою раскалывающуюся от интриг голову ей на плечо, зарыться лицом в теплоту ее волос, вдохнуть родной запах и хотя бы на краткий миг забыть обо всех этих тревогах, бунтах, заговорах и нерешенных государственных проблемах. Просто побыть не железным Императором, ломающим хребты эпохам, а обычным, смертельно уставшим человеком.
Но Маши здесь не было. Была лишь холодная, давящая роскошь императорской опочивальни.
Я тяжело опустился на край постели и стянул шейный платок, давая себе возможность нормально дышать.
— Корней! — хрипло позвал я. В дверях тут же бесшумно выросла могучая фигура моего бессменного охранника. — А позови-ка ты ко мне внука моего… цесаревича Петра Алексеевича. Поговорю с внуком.
Глава 9
Петербург.
13 марта 1725 года.
Охранник коротко поклонился и исчез. А я откинулся на подушки. Наверное, пора. Пора прекращать играть в детские игры и начинать относиться к наследнику российского престола как к человеку взрослому. По крайней мере, больше нельзя держать его в неведении, кормить сказками и прятать суть происходящего в бесконечных государственных недомолвках. Империи не нужен слепой котенок на троне, которого потом сожрут царедворцы.
А что, если уже завтра меня не станет? Как сможет править этот мальчишка? Понятное дело, что те новые элиты, которые я начал формировать, что они сожрут парня. И не потому, что они плохие, злые… Тот же Миних, или Дивиер — исполнительные, Матюшкин так и вовсе пугает своим фанатизмом. Но без меня все они в миг превратятся в шакалов и волков, грызущихся за власть и кому быть регентом при Петре Алексеевиче Младшем. Это закон мироздания, изменить который нет никаких возможностей.
Ну кроме только той, где внук мой окажется не робкого десятка и столь грамотный, что сможет лавировать во время шторма и не потопить огромный линейный корабль, которым по сути, ну и по праву рождения, Петруша является. Вот и нужно учить, но не только наукам, но и реальной политикой, чтобы знал, какой инструментарий можно применять.