Никак. И не стоит человеку вникать в те материи, которые не поддаются разуму, в духовную сферу. Пусть бы для начала мы познали природу вещей и физику. Еще такой огромный пусть впереди в этом направлении. А душа — это к церкви.
Наверное, это было правильно, что мы согрешили. Такой вот маленький грех в угоду большим отношениям. Пускай у нас с внуком будут маленькие, общие сладкие тайны. Пускай каждая встреча со мной — грозным императором, перед которым дрожат сенаторы и архиереи — ассоциируется в его голове с чем-то приятным, безопасным и, может даже, вкусным.
Конечно, с педагогической точки зрения не совсем хорошо подкупать мальчишку сладостями. Но, как говорится, в деле становления будущего русского монарха, от которого будут зависеть миллионы жизней, все средства хороши. Доверие нужно формировать любым путем.
Петр Алексеевич закинул лакомство в рот, прожевал, и вдруг, совершенно по-детски, явно не соблюдая никакого дворцового этикета, посмотрел мне прямо в глаза и спросил:
— А если бы они воспротивились?.. То что бы ты с ними сделал, дедушка? Поубивал бы всех, кто попа Иону слушал?
Он имел в виду церковников. Тех самых седобородых старцев в расшитых золотом рясах, которых я только что сломал через колено.
Я замолчал. Улыбка медленно сошла с моего лица. Я смотрел в его глаза — уже не запуганные, но еще по-мальчишески наивные — и взвешивал, какую долю правды он готов вынести. Но ситуация такова, что не могу щадить дите. Хочу, и даже пробую это делать, но не могу закрыть его в кокон, чтобы зла не видел, особенно сомнительного добра, которое для многих и есть — исключительное, абсолютное, зло.
— То, что я тебе сейчас скажу, очень жестоко, внук, — произнес я тихо, но так веско, что мальчик перестал жевать. — Но политика — она вообще всегда жестока. И мы с тобой, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — заложники. Наверное, самые главные заложники во всей этой необъятной империи. Мы прикованы к этому трону. Мы никогда не имеем права расслабляться. Мы не должны уподобляться сибаритам — это, Петр, такие пустые люди, которые свою жизнь прожигают исключительно в пьянках, веселье и праздности. Мы с тобой должны работать. Работать как каторжные.
Я откинулся на подушки, не сводя с него тяжелого взгляда. Я говорил тяжелые слова, грузные, а самому неистово хотелось обнять мальчишку, к которому испытывал необычную иррациональную тягу. Обнять и закрыть собой огораживая от несправедливого мира. Но, нет. На кону Великая держава, миллионы людей и они стоят того, чтобы я сдерживался, не раскисал и не экстраполировал свои отцовские и дедовские чувства на мальчика. Он — будущий император Всероссийский.
— Ну а чтобы выполнять эту работу, чтобы удержать державу от распада… порой нужны не только белые перчатки, но и кровавые. Если бы иерархи не согласились и подняли бунт — они бы умерли, — Петр Алексеевич вздрогнул и широко распахнул глаза, но я продолжал: — я верую в Господа, я понимаю, что церковь — важная. Но я — государь. Если церковь не помогает строить мне империю, то я заставлю. Противиться станут? Проломлю их.
Я ударил кулаком по матрасу из конского волоса и перин, кулак утонул в постели.
— Умерли бы, — безжалостно подтвердил я. — Но умерли бы так, чтобы никто в целом свете не узнал, что я имею хоть малейшую причастность к этому делу. Их бы растерзала «случайная» толпа разгневанных фанатиков, или они отравились бы несвежей рыбой в трапезной… А «виновная» толпа, разумеется, была бы мною сурово наказана. И в итоге церковники не смогли бы ни в чем меня обвинить, а бунт остался бы без вождей. Понимаешь?
Я говорил предельно честно. И при этом внимательно, как хирург, следил за реакцией своего юного преемника. Запишет ли он меня в чудовища? Испугается ли бремени власти? Обязательно, просто жизненно необходимо будет после этого разговора плотно пообщаться с его наставником, светлейшим умом Антиохом Дмитриевичем Кантемиром. Нужно, чтобы все эти тяжелые политические нарративы, которые я сейчас вливаю в голову юного цесаревича, были им потом аккуратно, философски проработаны. Чтобы мальчик в итоге не сомневался ни в моих поступках, ни в той катастрофе, которая неминуемо бы случилась со страной, если бы я поступил иначе, проявив слабость.
Я увидел, как Петр Алексеевич напряженно сглотнул, переваривая услышанное. Детство для него заканчивалось.
— Ну всё, — я вдруг хлопнул ладонью по одеялу, резко меняя атмосферу. — Пожалуй, на сегодня с тебя хватит государственных дел, интриг и крови. Давай-ка я лучше расскажу тебе сказку.