Я и сам вдруг смертельно утомился. Устал находить правильные слова, устал фильтровать смыслы, устал выбирать формулировки, которые были бы одновременно и полезны для будущего императора, и приемлемы для психики ребенка.
Я дотянулся до серебряного колокольчика на прикроватном столике и негромко зазвонил. Тут же появившемуся слуге я приказал, чтобы Петру Алексеевичу временно постелили здесь, в моей спальне, на небольшом мягком диване, скорее похожем на широкую кушетку, стоящем в дальнем углу у изразцовой печи.
Мальчишка с радостью сбросил камзол и юркнул под теплое одеяло. Когда слуги вышли, оставив лишь пару горящих свечей, отбрасывающих уютные тени на гобелены, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием дров.
Я прикрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания, выуживая из глубины памяти ритмичные строки.
— Три девицы под окном… пряли поздно вечерком, — негромко, размеренно начал я, и голос мой зазвучал мягко, убаюкивающе. — «Кабы я была царица, — говорит одна девица…»
А что? В детстве моя бабушка так упорно и методично тренировала мою память, что уже к семи годам я мог по праву считаться дипломированным специалистом по поэзии Александра Сергеевича Пушкина. Я помнил наизусть не только «Сказку о царе Салтане», но и почти все остальные его сказки от первого до последнего слова.
И сейчас было что-то невероятно сюрреалистичное и до слез пронзительное в том, как здесь, в восемнадцатом веке, под сводами императорского дворца, будущий самодержец всероссийский засыпает под гениальные строки поэта, который еще даже не родился на свет.
А что, если мне записать то, что я знал наизусть, сказки, стихи кое-какие, что на пользу Отечеству пойдут и развитию русской культуры? Плагиат? Нет. Люди-то эти не родились. Тут все сложно с восприятием, что и как считать. Ни один юрист не даст правовую оценку такой истории.
А почему бы, собственно, и нет? Да, особого литературного таланта у меня отродясь не водилось — разум давно привык к сухим канцелярским формулировкам. Но читал-то я всегда много, запоем. Что мешает мне набросать синопсис какой-нибудь культовой книги, способной взбудоражить умы уже в эту эпоху, и отдать толковому писаке? С меня — лихо закрученный сюжет и голая эмоция, с него — красивое описание и слог.
Ну, а пока…
— Петруша, ты же не будешь против, если я позову своих писарей? Пускай слово в слово записывают ту сказку, что я тебе сейчас расскажу, — мягко спросил я, глядя на мальчика.
Внук явно не был против, но посмотрел на меня с настороженным недоумением, словно выискивая подвох. В его картине мира это ломало шаблоны: с какой стати сильные мира сего вдруг спрашивают у него разрешения? Что-то здесь было не так.
Я потянулся к небольшому медному колокольчику, лежавшему на специально прибитой рядом полке, и коротко звякнул.
Дверь отворилась почти бесшумно.
— Чего изволите, ваше величество? — в покои тут же скользнули двое: начальник смены караула и личный, с недавних пор возвращенный во дворец, слуга.
Вопрос задал Пётр Иванович Мошков. Мой верный камердинер. Тот самый, которого Алексашка Меншиков предусмотрительно убрал от меня подальше незадолго до моей предполагаемой смерти. Всё же не зря меня терзали подозрения, что травил меня именно мой, казалось бы, лучший друг на пару с моей, казалось бы, любящей женой. Впрочем, если Меншиков и повисел немного на дыбе, где его с пристрастием поспрашивали, то по-настоящему серьезных пыток он так и не вкусил. А Екатерина и вовсе живёт сейчас как в золотой клетке. Заедает свой животный страх и стрессы неимоверным количеством сахара — кажется, сейчас это её главная статья расходов.
— Петя, — обратился я к Мошкову.
Но откликнулся внук. Мальчишка уже было задремал, но, услышав своё имя, встрепенулся и уставился на меня мутными глазами человека, которого поднять — подняли, а разбудить забыли.
Я чуть усмехнулся и уточнил, глядя на слугу:
— Петя, дежурная тройка писарей на месте?
— Так точно, ваше величество. Причём с их головой… со… — Мошков на секунду замялся, подбирая слово. — Со Скорняком.
Я едва удержал смешок. Заминка моего камердинера была вполне понятна. Концентрация Петь на один квадратный метр Зимнего дворца превышала все мыслимые пределы: я сам, наследник престола, мой личный камердинер, да ещё и голова писарей — все поголовно Петры.
— Давай его сюда! — властно потребовал я.
Вошедший в спальню молодой Василий Суворов не произнёс ни звука. Цепко осмотрелся, почтительно дождался, пока камердинер выйдет, и плотно прикрыл за ним тяжелую дверь, сам отступая спиной в полумрак комнаты, готовясь стенографировать каждое слово.