Вскоре я уже диктовал — или, скорее, в лицах рассказывал своему внуку — сказку, то и дело прерываясь, мучительно вспоминая, как там оно было в оригинале у Пушкина. Всю сказку я, конечно, так и не осилил. Сдался минут через двадцать после того, как наследник престола уже вовсю засопел. Да и сам я отчаянно клевал носом в подушку: сознание путалось, я начал заговариваться, лепить откровенную отсебятину мимо рифмы.
А порой сквозь вязь волшебной истории проскакивал отборный мат. Пётр Алексеевич, тот, который Великий, был ещё тем виртуозным матерщинником. Стоило мне — нынешнему хозяину этого могучего тела — дать хоть малейшую слабину и потерять контроль, начинать придремывать, как мышечная память брала своё, и из горла тут же начинали сыпаться тяжелые бранные слова.
— Все, Петя, хватит. Завтра до полудня отсыпайся. Пусть иной придет в мастерскую к девяти часам. Я там буду, — сказал я, зевая.
Нет… как бы не был я возбужден сегодняшними событиями, нужно спать. Завтра может и не такой эмоционально напряженный день, хотя отголоски событий должны сказаться, но физически поработать мне придется изрядно. Спать… Что бы иметь силы пробуждать мощь России.
Глава 10
Константинополь. Дворец Топканы.
13 марта 1725 года.
Воды Босфора в то утро словно кипели. Необычно свирепые для почти сомкнутого, защищенного пространства пролива, исполинские волны с глухим, рокочущим гулом обрушивались на каменные пирсы. Они разбивались в седую пыль, словно пытаясь сокрушить саму твердь, но к внутренним портовым строениям Константинополя докатывались лишь обессиленные, усталые валы. Их мерный плеск уже не мог потревожить вековой, монументальный покой столицы величайшей Империи.
Здесь, в просторных, подавляющих своим великолепием покоях дворца Топкапы, царила иная буря — безмолвная, но куда более разрушительная. Два повелителя, где один явно старший, или даже в большей степени повелитель. Второй же гордый, но… былая слава его государства осталась в прошлом. А когда рядом растет и зреет сильная Россия, то не до гордыни, приходится по первому зову ехать к «старшему».
Крымский хан Менгли Герай сидел на расшитых золотом подушках, наваленных на прекрасном, с высоким ворсом, персидском ковре. Он невольно щурился от яркого света, который резал глаза и не позволял думать ни о чем другом, как только о дискомфорте. Он чувствовал, как по скулам катятся капли пота. Но не мог смахнуть влагу.
Огромное стрельчатое окно, распахнутое навстречу слепящему дневному светилу, находилось точно за спиной Султана. Это была не случайность, а тонкая, изощренная пытка, придуманная Великим визирем. Гениальная в своей унизительной простоте мизансцена.
Султан, Падишах, Повелитель трех континентов, чья империя уступала числом подданных лишь далеким, мифическим царствам Востока, восседал в тени. Для гостя он превратился в темный, непроницаемый монолит, окруженный режущим глаза ореолом. Визирь выстроил этот прием так, чтобы физически воплотить метафору: Султан — это само Солнце. И любой вассал, посмевший приблизиться к его трону, обречен слепнуть, жмуриться и покорно купаться в испепеляющих лучах славы своего сюзерена, не имея возможности даже рассмотреть выражение его лица.
Менгли терпел. Гордость степного воина рвалась наружу, но разум диктовал абсолютную покорность. У него не было выбора, его власть была слаба, нужно было разобраться с внутренними врагами. Ханство расколото, и признание, поддержка султана способна склонить окончательно чашу весов в сторону Менгли.
Он осторожно поднес к губам изящную фарфоровую чашечку, чувствуя густой, пряный аромат.
— В Бахчисарае я буду откровенно тосковать по этому великолепному кофе, — произнес Менгли, тщательно контролируя тембр голоса. Бархатный тон должен был скрыть звенящее напряжение. — Вкушать столь совершенный напиток я могу лишь в твоем присутствии, о Великий.
Силуэт Падишаха в центре солнечного гало чуть шевельнулся. Золотые нити на его халате вспыхнули.
— Думаю, что по возвращении в Крым у тебя не останется времени на то, чтобы неспешно и по достоинству оценивать вкус кофе, — голос Султана звучал сухо, тяжело, обволакивая каждый угол огромного зала. — Тебе нужно готовиться к великим свершениям. Времени на праздность не будет.
Менгли едва заметно сжал челюсти.
— А прежде всего — мне нужно подавить внутреннюю смуту, — он поставил чашечку на инкрустированный перламутром столик, не отрывая слезящихся глаз от фигуры правителя. — Моя оппозиция скалит зубы. Они смотрят в твою сторону, Великий. Они ждут лишь твоего слова.