— Мое слово будет увезено тобой, — слова Султана упали, как камни на мраморный пол. — Но только в том случае, если ты сделаешь абсолютно всё, что я от тебя потребую.
Воздух в покоях стал вязким. Менгли Герай прибыл в Константинополь всего несколько дней назад. И то, что аудиенция состоялась так быстро, нарушало все мыслимые и немыслимые протоколы Дивана. По негласному, веками выверенному правилу, Султан должен был «мариновать» молодого вассала в приемных как минимум несколько недель. Заставить его томиться, истекать потом в ожидании, тратить золото на взятки евнухам — всё для того, чтобы прощупать намерения гостя, сломать его волю. Тем более когда речь шла о правителе, занявшем трон Бахчисарая менее полугода назад.
Но его приняли почти мгновенно. И Менгли понимал: это не знак особой милости. Это знак катастрофы.
Ситуация на полуострове балансировала на краю пропасти. Крымское ханство трещало по швам. Немаленькая, но гордая — пусть и не самая современная — армия грозила развалиться на враждующие улусы прямо на глазах. Старая крымскотатарская элита откровенно саботировала приказы нового хана.
Но хуже всего вела себя Буджакская Орда. Бунтующие ногайцы решили, что молодому правителю кланяться необязательно. Они перешли опасную черту: в обход Бахчисарая прислали богатейшие дары напрямую в Константинополь. Ногайцы сделали ставку на исторический шанс — стать прямыми вассалами Османской империи, отколовшись от Крымского юрта. Если бы Султан сейчас принял эти дары благосклонно, от ханства Менгли остался бы лишь жалкий огрызок, а сам он потерял бы голову до конца месяца.
Внимание Султана к этой проблеме было колоссальным. И сейчас, в этой залитой солнцем комнате, решалась судьба целого народа.
Менгли медленно поднялся с подушек. Он выпрямил спину, заставляя себя широко открыть глаза, игнорируя режущую боль от прямых лучей, и посмотрел прямо в лицо невидимому в тени Падишаху.
— Я выполню всё то, что ты скажешь, Падишах, — его голос зазвенел под сводами зала торжественно и тяжело, словно он приносил клятву на обнаженном клинке, или даже на Коране. Сердце хана билось о ребра, но лицо оставалось высеченным из камня. — Тем более, что я абсолютно уверен: слова твои и воля твоя никак не должны навредить ханству моему… и людям моим.
Это была не просто покорность. Это была отчаянная попытка молодого правителя защитить свой дом, вверяя свою судьбу в руки того, кто мог стереть его с лица земли одним движением брови.
Он произносил эти высокие слова торжественно, почти истово, но в глубине души сам едва ли верил хотя бы одному из них.
Под расшитым золотом халатом Менгли Герая билось сердце хищника, загнанного в золотую клетку. Больше всего на свете молодому хану хотелось вырваться из этих удушающих объятий османского покровительства и обрести истинную, полнокровную самостоятельность.
Однако реальность диктовала иные правила. В воздухе дворца Топкапы незримо, но явственно висел горький запах недавней неудачи: Османская империя потерпела болезненное, пусть и локальное, поражение от Габсбургов, потеряв стратегически важный Белград. Этот удар по самолюбию Блистательной Порты заставил константинопольских стратегов с тревогой обернуться на Север.
Султан не без оснований полагал, что русские, почуяв кровь и слабость южного соседа, вот-вот перейдут к активным боевым действиям. Та кровавая «прививка» страхом и поражениями, которую русский царь Петр получил в прошлых столкновениях с османским войском, уже зарубцевалась. Царь извлек уроки.
Более того, после блестящих побед на севере, России, нагло провозгласившей себя Империей, было жизненно необходимо доказать всему миру свой новый статус. Петербургу требовалось продемонстрировать Европе, что на карте не осталось такого государства, с которым эта новоиспеченная Империя не смогла бы говорить с позиции силы — или хотя бы скрестить клинки на равных.
Тишину зала разорвал голос Султана. На этот раз из него исчезли металлические, подавляющие ноты.
— Скажи, друг мой, — Падишах чуть подался вперед, и это неожиданно мягкое, почти интимное обращение резануло слух Менгли сильнее угрозы. В этой мягкости таилась змеиная хватка. — Может, тебе известно еще что-то? Что-то такое, что я должен знать о России? Что происходит сейчас в снежной стране этих подлых гяуров?
В этот самый миг небеса словно сжалились над крымчаком. Одинокое, но плотное облако, набежавшее с Босфора, тяжело навалилось на солнце. Слепящий сноп света, бивший в окно, померк. По залу быстро поползла прохладная, спасительная тень, окрасив мрамор в серые тона. Менгли Герай позволил себе внутренне выдохнуть. Он перестал жмуриться, расслабил сведенные судорогой мышцы лица и наконец смог различить в полумраке проницательные, темные глаза своего сюзерена.