Честно говоря, я долго сомневался: а стоит ли вообще начинать жесткое прогрессорство именно в сфере убийства? Гонка вооружений — штука подлая. Стоит тебе придумать большую пушку, как сосед посмотрит на неё и тут же отольет ещё большую. И этот вечный процесс, когда суровые взрослые дяди азартно меряются калибрами (и не удивлюсь, если некоторые любители гигантских пушек просто таким образом сублимируют свои комплексы), гонку эту уже не остановить никогда.
Оружие неизбежно будет становиться всё круче, всё смертоноснее, всё скорострельнее… И этот маховик запускаю сейчас я.
В этой гонке вооружений даже не так важно, кто именно первым изобретёт новшество. Куда важнее — кто сможет производить его в промышленных масштабах. И не менее важно, чтобы те, кто получит это оружие, точно знали, как его применять.
С тактикой-то у меня проблем нет. Использование стрелкового рассыпного строя для меня куда понятнее и логичнее самоубийственной линейной тактики, когда солдаты прут друг на друга плотными рядами под барабанный бой. В этом я бы опередил военную мысль всего мира. Ну если оружие соответствующее будет. Пока же, конечно, линия более чем оправдана.
А вот с производством… тут я сильно сомневаюсь. Мы могли бы выиграть одну громкую баталию, готовясь к ней целый год и используя наше дальнобойное оружие. Но, встретившись с врагом через пару лет, мы бы гарантированно получили в ответ точно такие же штуцеры, только массовые, и оказались бы не готовы к их применению уже против нас.
— Нартов, подойди ко мне! — властно позвал я.
Скоро Андрей Константинович стоял передо мной, почтительно склонив голову. Я огляделся, чтобы никого рядом не было, удостоверился, что шум от работающего цеха не даст моим словам разнестись по большому помещению, сказал:
— Ты должен уяснить: Михайло Ломоносов, как я чую, государству много пользы принесёт. Учи его на совесть. Терпения наберись, но учи. И прислушивайся к тому, что он говорит. Видишь, какой глаз у него ватерпасный, какое чутьё? С ходу разрубил узел, над которым я бы ещё долго голову ломал. Да и ты мне вовремя ничего не подсказал, а он, гляди-ка, выдал готовое решение.
— Ох, буйный нрав у него, ваше величество, — одновременно и жаловался, и оправдывался Нартов. — Он же нужды сроду не знал, из зажиточных поморов будет. А там, на Северах, иные с таким серебром живут, что не всякий столичный дворянин похвастает. Вот он и гоношится! Что ни скажу ему — сперва огрызнётся, отчитает меня, ну а я тоже за словом в карман не лезу…
Каковым, собственно, Ломоносов в иной истории и остался. Кажется, ещё при жизни этого выдающегося учёного о нём ходило множество баек, где он представал человеком, который легко ломает носы академикам и кабацким задирам. Мол, оттого и фамилия такая.
— Михайло! А ну, поди сюда! — выслушав мастера, вкрадчиво позвал я ученика.
Тот подошёл, сияя лицом, как начищенный медный пятак. Явно предвкушал, что государь продолжит осыпать его милостями за то, что изобрёл он эдакое, что оказалось не по силам прочим умам.
— Ближе, Михаил Васильевич, ближе, — мягко сказал я, улыбаясь.
Назвал по имени-отчеству — верный знак высочайшего расположения! Юноша довольно шагнул ко мне, расправив широченные плечи.
— Хрясь!
Тяжёлый набалдашник моей трости с размаху опустился на спину, скользнув ниже, по пятой точке будущего светила российской науки.
— Бам!
Следом прилетел жесткий удар по плечу — я старался не сломать ему кость, но вложился так, чтобы синяк остался знатный, на полруки. А затем резко шагнул вперёд и с левой впечатал кулак ему прямо в скулу, под глаз.
— Ах ты сучонок поморский! — рявкнул я, нависая над пошатнувшимся, но устоявшим на ногах и теперь тяжело дышащим Ломоносовым. — Наставник в цеху для тебя — и царь, и бог, и папка с мамкой в одном лице! А ты смеешь с ним препираться⁈ Сперва науку постигни, ту, которую Андрей Константинович уже знает! Книги умные почитай, да приди ко мне лично экзамен сдать! А уж потом гонор свой показывать будешь!
Ломоносов сжал пудовые кулаки, исподлобья сверля меня потемневшим, тяжелым взглядом.
— Что зыркаешь? — я угрожающе прищурился. — Привык там у себя всем сдачи давать? Ну давай, попробуй. Может, императора побуцкаешь?