Я закрыл глаза и потер переносицу.
— Поехали. Что уж теперь… — обреченно выдохнул я.
Сделал несколько быстрых шагов по коридору, затем резко развернулся, едва не столкнувшись с охранником нос к носу.
— Слушай меня внимательно. Если хоть одна живая душа вне Тайной канцелярии узнает об этом — больно будет всем. Я с вас живых шкуры спущу. За честь дочери своей… сгною, — жестко сказал я.
— Разве ж я без понятия, ваше императорское величество? — в басе Корнея проскользнули почти детские, глубоко обиженные нотки. Словно я усомнился в преданности верного пса.
Мы стремительно спускались по дворцовой лестнице, направляясь к карете. В голове крутился злой сумбур.
Идет Великий пост! Невенчанная царственная особа! Девка, которая, несмотря на всю свою известную мне по истории шаловливость и блудливость, казалась нынче чуть ли не самой набожной из всех моих новообретенных родственников… И на тебе! Приехали!
Да по мне, как человеку из просвещенного будущего, Бог бы с ними. Захотели миловаться и делить ложе уже точно будущие муж и жена — гормоны играют, дело молодое. Я в этом не видел ничего крамольного и ужасного. Но сейчас на дворе совершенно другое время! Дремучий восемнадцатый век!
А если учитывать тот факт, что я совсем недавно жестко прижал к ногтю церковников, отбирая у них власть и богатства, то дай им только малейший повод обвинить меня или мою семью в публичном богохульстве и разврате — и пиши пропало.
Тут же, как грибы после дождя, появятся новые фанатичные попы Ионы, которые моментально, даже без всяких печатных газет, по «сарафанному радио» доведут эту грязную сплетню до сведения всего русского народа. И тогда полыхнет так, что мало не покажется.
Так что я летел в карете по мощеным улицам Петербурга с одной-единственной целью: в прямом смысле слова снимать с родной дочери своего будущего зятя. И всю дорогу мучительно думал, как мне со всем этим быть и как их наказывать. Вот же тля какая… Как кабеля с суки…
Ну потерпели бы хоть недельки три! Вот отпраздновали бы Пасху, разговелись — и грешили бы себе на здоровье где-нибудь в тишине. Хотя, по здешним строгим меркам, и тогда до венца это было бы совершенно неправильным…
— Там… закрыто, Ваше Императорское Величество, — сглотнув, доложил агент Тайной канцелярии, когда я примчался в трактир «Четыре фрегата».
Этот неприметный человек, доселе старавшийся вообще не попадаться мне на глаза, сейчас выглядел откровенно напуганным. Император перед ним. И еще не ясно, как аукнется тот факт, что он обладает Такой информацией.
— Закрыто? — обманчиво тихим голосом переспросил я, указывая на массивную створку острием трости. И тут же рявкнул так, что эхо ударило в своды коридора: — Ломай!
Агент суетливо рванулся исполнять приказ, наваливаясь тщедушным плечом на дубовые доски, но его тут же грубо оттеснил Степан. Мой верный бугай, больше похожий на медведя, чем на человека, исподлобья окинул взглядом преграду. Он тяжело выдохнул, взял короткий разбег и…
— Бам!
Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Массивная конструкция, жалобно скрипнув, слетела с кованых петель и с грохотом рухнула внутрь покоев, подняв облако пыли. Степан, не удержав равновесия, по инерции завалился прямо на поверженное дверное полотно.
Я стремительно шагнул в полумрак комнаты, с ходу наступив тяжелым сапогом на огромную ладонь распластавшегося на двери Степана. Тот, к его чести, не издал ни звука — даже мускулом на лице не дрогнул, словно ему на руку упал осенний лист, а не обрушился разгневанный самодержец.
— Ах ты, сука! — вырвалось у меня вполне искреннее, совершенно не императорское ругательство.
Не раздумывая ни секунды, я взмахнул тростью и с оттягом огрел тяжелым набалдашником по голой спине того самого «женишка», что в этот момент нависал над моей дочерью. Удар вышел хлестким, сочным.
Надо отдать должное этому вероятному будущему великому полководцу: от весьма чувствительного удара он не заскулил и не скорчился. Более того, он мгновенно сгруппировался и распластался поверх лежащей под ним Лизы, которая смотрела на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами.
Парень инстинктивно прикрыл свою даму сердца собственным телом — видимо, чтобы разъяренный отец не лицезрел тех выдающихся прелестей юной цесаревны, которые… ну, в общем, настолько выдавались, что не заметить их было решительно невозможно.
— Сгною! — рычал я, нависая над скомканной постелью. — Одного в Охотск в кандалах отправлю, белых медведей пугать! А вторую — в монастырь! В Суздальский! Волосы остригу, чтоб там тебя уму-разуму научили, блудница!