Но я заставлю себя и об экономике не забывать.
От автора:
Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.
Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец — оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.
https://author.today/reader/590724
Глава 15
Петербург.
25 марта 1725 года.
В комнате пахло камфорой, воском и безысходностью. Я сидел у кровати своей дочери Наташи. В моей огромной, огрубевшей ладони лежала ее хрупкая, почти прозрачная кисть — рука истинной, тонкой красавицы, которая сейчас буквально таяла на глазах.
К горлу подкатывал удушливый ком. На глаза наворачивались злые, бессильные слезы. Светила медицины лишь прятали глаза и разводили руками. Даже старик Блюментрост, прагматик до мозга костей, который крайне редко апеллировал к высшим силам, сегодня утром опустил голову и глухо произнес: «Теперь всё в руках Божьих, Ваше Величество».
Сука… и ведь он был свидетелем моего исцеления, мог бы дать больше надежды.
Наташа смотрела на меня. В ее огромных, лихорадочно блестящих глазах плескалась бездонная печаль, но, несмотря на боль, девочка из последних сил пыталась мне улыбаться. Эта слабая, вымученная улыбка резала по сердцу больнее любого ножа.
— Батюшка… — ее голос шелестел, как сухой лист. Она чуть сжала мои пальцы. — Да вы не горюйте так. Всё в руках Божьих…
— И ты туда же? — чуть было не выругался я.
— Простите, — прошелестел болезненный голосок дочки. — Но все будет хорошо, батюшка. Правда-правда.
Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Дожил. Я, всесильный император, человек из будущего, знающий ход истории, сижу здесь и раскисаю, позволяя умирающему ребенку успокаивать меня. Сижу и лью слезы, вместо того чтобы перевернуть этот мир вверх дном, но найти хоть какое-то средство для ее спасения!
«Бог дал — Бог взял» — эта покорная, фаталистичная философия намертво въелась в умы здешних людей, словно ржавчина в железо. Я не был противником религии, отнюдь. Но меня до дрожи бесила эта покорная готовность сложить руки перед лицом смерти. В моей голове доминировала совсем другая поговорка: «На Бога надейся, а сам не плошай». И плошать я не собирался.
— В три раза… нет, в пять раз увеличить настойку из хлебной плесени! — хрипло, но непререкаемо скомандовал я.
Стоявший у изголовья кровати лейб-медик Блюментрост нервно сглотнул и мелко закивал, не смея поднять на меня глаз.
— Давать ей рассол от соленых огурцов! При этом поить… много, очень много воды давать! Заваривать шиповник крутым кипятком, щедро подмешивать толченую гвоздику… — я шагнул вплотную к эскулапу, нависнув над ним темной глыбой, и прошипел так тихо, чтобы слышал только он: — Блюментрост… Сука. Если она умрет…
Я замолчал, но в наступившей звенящей тишине комнаты, кажется, все присутствующие отчетливо услышали, как скрипнули мои стиснутые зубы. Блюментрост побледнел так, что стал сливаться с накрахмаленным воротником своего камзола.
Головой я понимал: это неправильно, нерационально и даже как-то глупо — угрожать медику. Он не бог. Впрочем, сейчас вообще никто из врачей не мог с точностью сказать, что именно происходит с моей дочерью.
Казалось бы, проклятая корь, едва не утащившая девочку в могилу чуть ранее, уже отступила. Давно сошла сыпь, мы даже успели купировать первое, тяжелейшее воспаление легких. Две недели назад Наташа радовалась жизни, начала нормально есть, на ее впалых щечках снова заиграл румянец, и она даже стала понемногу набирать вес. А теперь хворь настигла ее снова. Лихорадка, тяжелый, булькающий кашель — все симптомы указывали на рецидив. Очередное воспаление легких.
Единственное, что спасало меня от полного отчаяния — это надежда. Саму корь мы победили, вирус отступил. А нынешнее состояние — лишь последствия. Ослабленный болезнью детский организм где-то схватил сквозняк, продуло, и патогенные процессы запустились по старым, еще не зажившим следам. Но если это обычная бактериальная пневмония, шансы есть. Ее мы побороть можем. Главное — вытянуть.
Я тяжело поднялся со стула, чувствуя, как затекли мышцы.
— Я пойду, милая, — мягко сказал я, выпуская горячую ручку дочери, уступая дорогу и освобождая место у постели другой Наташе. — Мне нужно работать. Но к ночи я приду к тебе.