Остерман кивнул, его перо сухо заскрипело по бумаге. Теперь его задача как канцлера Российской империи — взять эту заплывшую жиром губернаторскую братию за жабры и начать с ними работать вплотную.
Но бумагам в России верят мало. Нужен был человек, который будет бить по рукам на местах. Своего рода «око государево». Таким ревизором я назначил Артемия Волынского. Человек молодой, невероятно перспективный, жесткий и хваткий. Он должен был разъезжать по губерниям и лично проверять, как исполняются указы.
Я не питал иллюзий. Волынский и сам был вор. Но перед назначением мы смотрели друг другу прямо в глаза, и разговор был предельно откровенным. Уговор строился на простой математике: какую сумму казнокрадства он выявит и сможет доказать у других, с той и получит свою законную долю в карман.
Цинично? Да. Но других рычагов, чтобы мотивировать людей на поиск чужой недостачи, у меня попросту не было. В этой стране простые слова о долге давно не действуют, к прямым угрозам все привыкли. Менять будем. И уже появляются люди, которые служат за совесть. Но их мало.
Между тем, каждый чиновник готов рискнуть головой ради того, чтобы получить чуть больше выгоды. Значит, я буду использовать их алчность как рабочий инструмент.
— С каждой губернии повинны мне предоставить в следующем году не менее двадцати пудов отменной картофелины. И размером она должна быть не меньше, чем вот этот кулак.
Я сжал правую руку и тяжело опустил ее на столешницу.
— А ежели подобного нероду не будет, то виновный губернатор повинен лично явиться в столицу, дабы этот самый кулак выбил ему зубы. Записали?
Петр Скорняк, сидевший во главе стола со своей писарской командой, замер. Его перо остановилось на полпути к чернильнице. Он поднял голову и бросил на меня короткий, удивленный взгляд.
Я лишь усмехнулся. Да, тон вышел совсем не канцелярский. Но именной указ императора вполне может звучать и так. Это закон нужно формулировать сухо, задавая строгий тон юридическому языку и всему делопроизводству империи, а прямой приказ должен в первую очередь пугать и заставлять шевелиться.
— Пиши дальше, — скомандовал я, прохаживаясь вдоль длинного стола. — Весь навоз, прочие отходы жизнедеятельности — как животных, так и человеческие — собирать. Птичники расчищать под метелку. Всё это добро разбавлять водой да соломой и щедро поливать поля, прежде чем посадить что-либо.
Конечно, крестьяне и без моего монаршего ведома знают, что землю нужно удобрять. Но когда до меня дошли доклады, что далеко не во всех уездах мужики регулярно пользуются даже такими простыми природными средствами, я понял — нужен пинок сверху.
Еще три недели назад, в прошлом обращении к губернаторам, я жестко потребовал начать сбор печной золы и навоза к посевной. Если теперь выйдет еще один прямой указ, есть шанс, что урожайность мы всё-таки поднимем.
— Выходит, Ваше Величество, что мы сильно выиграем в торговле картофелем? — раздался голос сбоку.
Иван Посошков шагнул из тени к свету канделябров. Я держал его при себе почти постоянно, таскал за собой повсюду. Вникая в мои решения, слушая мои объяснения, он должен был понять логику государственного управления. Если мы хотим форсировать создание Государственного банка и построить настоящую финансовую систему, а не жить в условиях хаотичного оборота медной и серебряной монеты, Посошков обязан видеть все процессы изнутри.
— Да, Иван, ты ухватил суть, — я остановился и посмотрел на него. — Губернаторам ничего не останется, кроме как присылать людей сюда, в Петербург, чтобы закупать у казны картошку на посев. Мы снимем с этого отличные деньги. Главная задача сейчас в другом. Голландские торговцы должны привести нам три полных корабля этого овоща. Нужно провернуть всё так, чтобы они не прознали про наш внутренний спрос и продали груз мне по старой цене. А если начнут ломить цену — пускай разворачивают паруса и плывут обратно. Обойдемся.
Я отвернулся от Посошкова и подошел к огромной карте империи, висевшей на стене.
Сельское хозяйство для России сейчас было куда важнее любой мануфактуры или металлургического завода. У нас огромные, бескрайние просторы. Если в моем прошлом, в начале двадцатого века, империя будет задыхаться от перенаселения и крестьянского малоземелья, то сейчас проблема была ровно обратной.