Нам критически не хватало людей. Огромные территории, формально числящиеся за короной, пустовали. Взять то же Поволжье: земли там отличные, чернозем, но стоит отъехать от крупных рек на пятьдесят верст вглубь степи — и всё, пустота. Ни одного двора. Мы не осваиваем то, что уже имеем.
Я снова повернулся к писарям. Скорняк уже обмакнул перо в чернила, готовый фиксировать каждое слово.
— Пиши дальше. Посему повелеваю: губернаторы, под строгим надзором генерал-губернаторов, обязаны вести точный погодный отчет о том, сколько новых дополнительных земель они освоили и пустили под плуг. Казенных, державных крестьян в их распоряжении для этого достаточно. Если же людей или тяглового скота не имеется — незамедлительно сообщать в столицу.
Я выдержал короткую паузу, глядя на сутулые спины писарей.
— Невыполненные работы по посевной будут приравниваться к государственной измене и казнокрадству. Точка. Давай на подпись.
Я подошел вплотную к огромной настенной карте империи. Палец медленно скользнул по извилистой синей вене Волги, спускаясь ниже, туда, где раскинулись бескрайние, пустые степи.
— Мало людей у нас, — глухо произнес я, скорее обращаясь к самому себе, но в тишине кабинета голос прозвучал весомо. — Крайне мало.
Я резко обернулся к Остерману.
— Нам нужна государственная программа привлечения колонистов. Думайте, Андрей Иванович, как заманивать сюда французских гугенотов, бегущих от притеснений, или английских католиков. Да мне плевать, кто они и какому богу молятся! Нам нужно срочно осваивать Поволжье и идти дальше, в Дикое поле. Земля там тяжелая, спрессованная веками, но если ее поднять и начать обрабатывать — она окажется плодородной донельзя.
Я снова зашагал по кабинету, отмеряя шагами расстояние от окна до дверей. Писари во главе со Скорняком сидели тихо, ожидая продолжения.
— Далее. Пишем указ в Тулу, — я остановился и посмотрел на Петра. — Демидов предварительные указания уже получил, в Нижний Новгород курьер ушел вчера. Но пиши слово в слово: в Москве надлежит незамедлительно организовать казенный склад. Там должен быть постоянный запас добрых железных плугов, кос и всего необходимого инвентаря для посевной.
Скорняк заскрипел пером. Я смотрел на его согнутую спину и прекрасно понимал: с нашей нынешней непролазной грязью на дорогах, отвратительной коммуникацией и еще более скверной логистикой успеть к этой весне не выйдет.
Создать сеть крупных государственных складов, откуда губернаторы могли бы брать инвентарь в аренду с условием возмещения поломок, за пару месяцев невозможно. Но я должен был заложить фундамент прямо сейчас. Поднять вековую целину нижнего Поволжья деревянной сохой — это утопия. Эту землю не вскрыть без тяжелого отвального плуга и упряжки из двух мощных волов.
Пока я закладывал лишь самый мизерный базис. Но вникать в это я собирался жестко и постоянно. Губернаторы, которых я посажу на места, еще застонут от моих требований. Но всем своим административным ресурсом я выдавлю из них ту дремучую темноту, которая не дала стране вовремя сделать рывок. Мы возьмем лучшее от Колумбова обмена. Внедрим культуры, которые дадут урожай даже тогда, когда рожь и пшеница сгниют на корню.
— Отдельным письмом в типографию, — я подошел к столу и оперся на него кулаками. — В следующей газете подробно расписать выгоду картофеля. Прямо указать: гнать спирт из земляных яблок выходит в разы дешевле. Упомянуть, что сертифицированные медные перегонные кубы можно приобрести у казны, а тем, кто гонит из картофеля, будет снижен процент на продажу алкоголя.
Картошку пускать на спирт не так жалко. А вот перегонять зерно я запрещу категорически. Как минимум на ближайшие пару лет. Сводки из Тайной канцелярии лежали в ящике моего стола: империя пила изрядно. Ввел я моду, твою мать. Но полбеды… если пили пшеничную, то зерна на хлеб не хватало.
Так что этот алкоголизм, пусть и не сравнимый по масштабам с тем, что в покинутом мной будущем, но все равно напрямую бил по продовольственной безопасности. Лучшая пшеница, вместо того чтобы идти на хлеб, уходила на производство посредственного хлебного вина, пока крестьяне недоедали.
Продуктивность нашего сельскохозяйственного труда оставалась пугающе низкой. Урожайность «сам-четыре» — когда на одно посеянное зерно собирали четыре — считалась здесь вполне приемлемой, а то и хорошей.
Я не мог понять, как страна вообще выживает при такой отдаче от земли. Далеко не везде дошли даже до элементарного трехполья. На северах и в Сибири до сих пор жгли леса под пашню, занимаясь варварским подсечно-огневым земледелием.