И теперь моя карета увозила меня на юг. Туда, где собирались полки, где скоро запахнет порохом и сталью. Я ехал, чтобы принять личное участие в боевых действиях… ну, или хотя бы присутствовать километрах в тридцати позади линии фронта. Потому что строить из себя героя, лезть в гущу сражения и скакать впереди своих войск на белом коне я совершенно не собирался. Моя задача — управлять империей, а для этого нужно, как минимум, остаться в живых.
«Ваше Императорское Величество, коли вы при войсках не побудете, люди роптать начнут! Ведь не бывало еще такого, чтобы государь российский в стороне от дел ратных стоял!» — эти голоса преследовали меня последнюю неделю.
Уговаривали все. Об этом вкрадчиво, с заботой во взоре твердил интриган Бестужев, который к реальной войне имел примерно такое же отношение, как генерал-губернатор Петербурга, Миних — к изящному балету. Об этом, сердито топорща усы, бурчал старый рубака Михаил Михайлович Голицын. Обиженный тем, что я не отпустил его на фронт лично (как того, по его мнению, требовал долг), князь прямо заявил: раз уж он сидит в тылу, то сам государь всенепременно обязан возглавить поход.
В какой-то момент это поразительное единодушие высшего света начало меня всерьез напрягать. В голову закралась холодная, липкая паранойя: а не происходит ли сейчас то, о чем я вскоре горько пожалею? Уж больно слаженно, в едином порыве они выпроваживают меня из столицы на войну. Не ждет ли меня по возвращении закрытый Кремль и новый монарх на троне? Или, что еще вероятнее, не прихлопнут ли меня где-нибудь по дороге, списав всё на «шальную татарскую стрелу»?
Но, взвесив все «за» и «против», скрипя зубами, я вынужден был признать их правоту. Государство привыкло к тому, что царь — это бог войны. Предыдущий великий государь одним своим колоссальным присутствием и неуемной, бешеной энергетикой заряжал не только пушки, но и сердца солдат и офицеров. Я обязан был держать эту марку.
К тому же, появившись в ставке армии, я покажу всей России ясный сигнал: проблема набегов Крымского ханства для меня — животрепещущая, рвущая душу беда. Народ должен видеть: царь-батюшка не отсиживается за толстыми стенами, пока его подданных угоняют в полон. Он сам лезет в пекло, вставая на их защиту.
Между прочим, именно этот нарратив и должны были отработать мои новые газеты.
Еще в Москве я отдал строжайший приказ: учредить местный печатный листок. Схема простая, но рабочая: каждые три дня фельдъегеря гонят лошадей, доставляя свежие новости из Петербурга в Москву. Местные редакторы их правильно интерпретируют, верстают и выдают в печать. Параллельно они обязаны собирать слухи и известия по самой Первопрестольной, которая и по площади, и по населению пока изрядно превосходит мой строящийся Петербург.
Главное, что нужно было вбить в головы издателей: газета — это не столько развлекательный контент (хотя светские сплетни я тоже планировал понемногу вводить для тиражей), сколько мощнейший рупор государственной пропаганды. Пусть на каждой странице пишут, какой наш государь смелый богатырь, и как сердце его августейшее обливается кровью от страданий верноподданных на южных рубежах.
А в самом низу, мелким, но жирным шрифтом будет приписка: «Ежели кто из сословий желает помочь славному русскому воинству для скорейшей виктории, то может сделать сие следующим образом…» — и далее реквизиты для пожертвований серебром, сукном и провиантом.
Чтобы этот механизм заработал, почву нужно было унавозить.
Я прикрыл глаза, вспоминая вчерашний день. Собрание московского дворянства. Полумрак Грановитой палаты, мерцание сотен свечей, блики на золотом шитье тяжелых боярских кафтанов.
Я стоял на возвышении, вглядываясь в их лица, и вещал предельно пафосно, играя голосом, выжимая из них эмоции:
— Вы, славные люди московские, должны помнить из страшных рассказов предков своих, как татарва жгла Москву! Как небо над Кремлем чернело от дыма! Как угоняли детей наших, стариков и жен в дикую степь на поругание, продавая на невольничьих рынках, словно скот! И сейчас идут они на нас большой своей ордой! А турки с ними заодно, снабжая басурманов пушками и янычарами! — мой голос громом отражался от сводчатых потолков.
Зал замер. Я видел, как у многих сжимаются кулаки. Генетическая память — великая вещь.
— Чем помочь, батюшка наш родной⁈ Жизни не пожалеем! — раздался вдруг истошный, полный патриотического экстаза крик из толпы.
Я мысленно усмехнулся. Домашняя заготовка сработала идеально. Несколько дворян, стоящих в зале, заранее получили четкое, поминутное задание от моих людей — что и когда выкрикивать из толпы, разогревая публику. Если бы они вдруг стушевались, то в дело вступили бы неприметные сотрудники Тайной канцелярии, переодетые слугами.