— Ну, коли так, тогда разделите пищу со мной, воины, — я радушно улыбнулся, снимая повисшее напряжение.
Я потянулся к шелковому шнуру, соединенному с серебряным колокольчиком на козлах возницы, и с силой дернул. Карета, скрипнув рессорами, начала плавно замедлять ход.
Спустя четверть часа слуги накрыли откидной стол. По суровым походным меркам он просто ломился от яств: холодная буженина, запеченная птица, пироги, соленья.
Оба калмыка переглянулись и уставились на еду с явным подозрением. Переводчик замялся, пытаясь подобрать слова, чтобы вежливо объяснить: гости не могут вкушать определенные блюда. Буддизм имеет свои строгие заморочки, и многие ревностные последователи учения Гаутамы и вовсе склоняются к вегетарианству.
— Вы смущены мясом? — я миролюбиво отрезал кусок буженины. — Но вы же едите то мясо, ради которого животное не было убито лично вами или специально для вас?
В глазах обоих степняков мелькнуло искреннее изумление. Я с удовольствием отметил, что мой маленький дипломатический трюк удался: я продемонстрировал, что Император Всероссийский знает и уважает тонкости их религиозных догматов. Конечно, буддисты — не заложники пищевых запретов, как мусульмане со свининой или индусы с говядиной, но соблюдение ритуальной чистоты для них важно.
Убедившись, что еда «чистая», мои гости отбросили сомнения. Трапеза прошла в спокойной, почти доверительной обстановке.
Под конец обеда настала моя очередь демонстрировать уважение. Из пузатого походного термоса (еще одной моей личной разработки) слуга разлил по пиалам знаменитую калмыцкую джомбу — крепкий чай, щедро заваренный со сливочным маслом, солью, молоком и мускатным орехом.
Я сделал большой глоток. Горячая, жирная, солено-пряная жижа обожгла горло. Гадость, признаться, редкостная — для человека, выросшего на кофе и классическом цейлонском чае. Но я даже не поморщился. Я пил эту степную похлебку, заменявшую калмыкам и русский сбитень, и кисель, и густой суп, с таким невозмутимым лицом, будто это был лучший нектар. Мои союзники оценили этот жест сполна.
Расставались мы на развилке, откуда калмыки должны были свернуть к Самаре — месту сбора их туменов. Прощание вышло на удивление теплым. Я услышал немало пылких заверений в абсолютной верноподданности.
И если к клятвам молодого Церен-Дондука я отнесся снисходительно — ему, кроме как на мою царственную волю и русские штыки, опереться в степи пока было не на кого, — то скупые, веские слова старого баатора стоили дорогого. Когда этот покрытый шрамами волкодав приложил руку к груди и склонил голову перед моей каретой, я понял: правый фланг моей будущей армии в надежных руках.
— Доклад! — жестко потребовал я, стремительным шагом буквально влетая в штабную комнату.
Генералы и старшие офицеры, склонившиеся над разложенными на столе картами, мгновенно вытянулись во фрунт.
— Крымско-татарское войско подошло к Бахмуту и с ходу попыталось прорваться дальше. Первый накат наши остановили, — по-военному четко, без лишних сантиментов отрапортовал генерал-лейтенант Матюшкин.
Именно его я поставил во главе нашей действующей армии. Почему я доверил армию, пусть и разделенную на три корпуса, именно ему? Дело было вовсе не в том, что Матюшкин приходился мне дальним родственником. Причина была сугубо прагматичной: так уж вышло, что именно с ним я в последние месяцы больше всего говорил о тактике и о моем собственном, новаторском видении грядущей войны.
Матюшкин оказался на редкость понятливым. Я не навязывал ему свою волю слепо. Я слушал его контраргументы. Порой, несмотря на то, что генерал взирал на меня почти фанатично-преданными глазами, он осмеливался спорить, доказывая правоту старой школы.
Исподволь я интересовался мнением и других военачальников. В том числе и военного министра, который сейчас безвылазно сидел в Воронеже, мертвой хваткой контролируя логистические потоки. Ему в помощь я отрядил целую свору фискалов — они должны были пресекать любое воровство провианта и пороха. Хотя я был реалистом: даже после введения строгих накладных и расстрельных статей, коррупция всё равно найдет лазейку.
— Кто держит оборону? — резко перебил я Матюшкина.
А в голове в этот момент тяжелым, мрачным набатом билась другая, непроизнесенная вслух мысль: *«Кого мы прямо сейчас отдаем на растерзание этому зверю, чтобы выиграть время?»*