Вспомнились из истории и восстания гайдуков, этих бедных казаков, или даже скорее крестьян. Попили они кровушки и у польских властей и даже у тех самых казаков.
— Почему они живут там, а не у нас? — тихо, сквозь зубы произнес я вслух свои мысли, глядя на колышущееся море походных шатров в долине.
Ехавший чуть позади командующий Южной армией резко подобрался. Зазвенели удила сдерживаемого коня.
— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я не расслышал приказа! — громко и четко, с военной выправкой отрапортовал генерал-лейтенант Афанасий Матюшкин.
Я слегка повернул голову, бросив на старого вояку спокойный взгляд.
— Извольте успокоиться, генерал. Если я буду отдавать вам приказ, то он прозвучит настолько ясно и громко, чтобы услышали вы его наверняка и без переспрашиваний, — ровным тоном ответил я.
Матюшкин почтительно склонил голову, отступая на полкорпуса лошади назад. Свита держала дистанцию, понимая, что государь изволит пребывать в задумчивости.
А мне просто был необходим этот воздух. Я физически не мог долгое время сидеть взаперти в душном походном шатре. Тем более что, даже при безупречной организации постоянных докладов от курьеров, реальной управленческой работы в день набиралось от силы на полтора часа.
Остальное время сжирала убийственная рутина. Еще три или четыре часа кряду я, меряя шагами ковры, надиктовывал писарям различные прогрессивные законопроекты, черновики будущих реформ и, откровенно говоря, даже художественную литературу — по памяти вытаскивая из прошлой жизни сюжеты, чтобы хоть как-то расшевелить местное просвещение.
Но, как оказалось, без того, чтобы вечером пообедать с семьей или просто навестить Наташу, мою младшую дочь, мне становилось невыносимо, тоскливо грустно. Ностальгия по домашнему теплу грызла изнутри. Или военные походы — это не мое? Может и не нужен я здесь? Нет, будет еще какая война, без особой надобности, бегать не буду.
Но есть правило в России: если императору грустно, то начинает грустить и лихорадить вся Империя. Придворные из кожи вон лезли, стараясь сделать так, чтобы государева хандра испарилась. Но устраивать дикие многодневные пьянки, карликовые потехи и массовые пиршества прямо во время военного похода, как это с удовольствием делал мой предшественник в этом теле, я уж точно не собирался.
Оставалась, как развлечение, верховая прогулка. Тем более, места здесь открывались поразительные, невероятно красивые. Несколько необычные для глаза коренного жителя лесной полосы России, они завораживали своей бескрайностью. Порой я ловил себя на том, что просто не могу оторвать взора, рассматривая эти необъятные просторы.
Здесь всё решала панорамная перспектива. За одним пластом доступного зрения плавно, словно океанские волны, вырастал другой. Бескрайняя степь, лишь изредка изламываемая небольшими зелеными перелесками и оврагами, создавала потрясающий контраст света и тени. Красота этого края была дикой, первозданной, и то, что она так властно привлекала меня, было вполне объяснимо. Здесь пахло свободой. И богатством.
Я натянул поводья, останавливая своего скакуна. Свита тотчас замерла за спиной. Я перекинул ногу через седло и слез с коня. Сделал это достаточно бодро и ловко — уж точно не хуже, чем это получилось бы у истинного хозяина этого молодого тела. Болезнь отступила. Да, мочеиспускание порой доставляло неприятные ощущения, но терпимо в целом.
Мои сапоги мягко утонули в густой, высокой траве, пахнущей полынью и нагретым на солнце чабрецом. Я прошел пару шагов, опустился на одно колено прямо в эту зеленую пену. Достал из ножен на поясе охотничий кинжал и с силой вонзил широкое лезвие в дерн, подрезая пласт земли. Вывернув ком, я отложил нож, зачерпнул землю двумя руками и поднес к лицу.
— Это же масло, а не земля… — с откровенным, почти религиозным восхищением прошептал я.
У меня в руках был настоящий эталонный чернозем. Тяжелый, жирный, влажный, черный как смоль. Он рассыпался в пальцах бархатными крупинками, оставляя на коже темный, маслянистый след. Эта земля дышала первобытной, нерастраченной силой. Сколько же тут минералов скопилось за тысячелетия? Ведь никогда, в обозримой истории, на этой земле не выращивали хлеб. Она ждет своего хозяина.
— Я пришел, — сообщил я одними губами земле. — Теперь все будет иначе. Готовься отдавать.
Я мял эту теплую почву, перетирал ее между подушечками пальцев, и в моей голове со скоростью щелкающих костяшек счетов складывались цифры, графики и геополитические стратегии. Золото? Серебро? Пушнина? Все это меркло перед тем, что я сейчас держал в горсти.