И тут же, словно в подтверждение его слов, степной ветер донес тревожный, прерывистый свист.
Отряд казаков-разведчиков, который был веером рассыпан на несколько верст во все стороны специально для того, чтобы никакая шальная татарская ватага не обнаружила нас и не ударила исподтишка, подавал экстренный знак опасности. Над дальним холмом тревожно замелькала пика с красным прапорцем.
Позвоночник обдало холодком. Я сжал поводья, хотя страха по-прежнему не было — лишь ледяная, звенящая концентрация.
Я резко повернул голову и посмотрел на Корнея Чеботаря, начальника моей личной охраны. Тот, не дожидаясь приказа, уже выхватил из седельной сумки тяжелую медную зрительную трубу, приложил ее к глазу и, замерев изваянием, напряженно вглядывался в струящееся над степью марево, пытаясь рассмотреть причину казачьего беспокойства. Тишина в отряде стала осязаемой. Заскрипели вынимаемые из ножен клинки конвоя.
— Что там, Корней? — негромко, но так, что услышали все, спросил я, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров грядущей схватки.
— Вдали пыль клубится, Ваше Величество! Словно большая конница идет. Нам стоит уходить, — напряженно доложил Корней Чеботарь, опуская подзорную трубу.
Матюшкин, не дожидаясь моего приказа, тут же начал отдавать резкие распоряжения. Раздались отрывистые команды офицеров, зазвенела сбруя, и тяжелые драгуны начали спешно перестраиваться, беря меня в плотную защитную «коробочку».
А я замер в седле и прислушался к своим внутренним ощущениям. И с легкой досадой понял, что никакого волнения нет. То самое звериное чувство опасности, которое, наверное, могло бы окончательно вырвать меня из липкой меланхолии последних дней, молчало. Внутри было пусто и холодно.
Прошло еще минут десять, но я не отдавал приказа отступать. И дело было не только в интуиции. Бежать сейчас было элементарно неполитично. Представьте картину: русский император в панике срывается с места, имея в охранении два отборных полка драгун и четыре полусотни казаков! А что, если врагов там окажется не больше сотни? Получится, что сам государь бежит от одного вида степной пыли?
Это уже политика чистой воды. Подобная новость распространится по степи со скоростью лесного пожара. А это — неминуемое укрепление духа наших врагов, насмешки европейских послов и крайне неудобные вопросы к мужеству самого императора в войсках. Цари от пыли не бегают.
И как мне потом диктовать свою волю калмыкам, башкирам? А потом и черкесам, ногаям? У них принимают во внимание только силу.
И тут, когда драгуны сомкнули ряды настолько плотно, что, появись здесь хоть половина войска крымского хана, они бы об эту стальную стену обломали зубы, донесся крик дозорных:
— Отбой тревоги! Свои!
Я криво усмехнулся. Значит, чуйка все-таки работает, как швейцарские часы. А я уж было начал грешить на то, что в дворцовом комфорте перестал воспринимать опасность.
— Государь, это полковник Изюмского полка возвращается. От его коней пыль столбом стоит, — облегченно выдохнув, сообщил Корней.
А еще через полчаса я уже видел перед собой полковника Федора Владимировича Шидловского. Того самого своенравного казака, которому, казалось, даже император был не указ — он слишком привык к степной вольнице и к тому, что на этих землях он практически полноправный хозяин.
Полковник осадил коня прямо передо мной. Он выглядел не просто уставшим, он был страшно потрепан. Камзол изодран, лицо черно от пороховой гари и пыли. Очевидно, что по пути сюда его отряд рубился насмерть. Я скользнул взглядом по его казакам: многие с трудом держались в седлах, кто-то баюкал перевязанную окровавленной тряпкой руку, у других из-под повязок на бедрах сочилась свежая кровь.
— Успел повоевать, полковник? — негромко спросил я.
— Так и есть, Ваше Императорское Величество. Порубили три сотни татар, что неподалеку рыскали, разведку вели, — хрипло ответил Шидловский, тяжело дыша. — Но прибыл я из-под Бахмута.
Я внутренне подобрался.
— Говори. Что там? — жестко потребовал я.
— Война там, государь. Настоящая. Более сорока тысяч татар пришло. И с ними четыре тысячи турецких янычар с пушками. Генерал Вейсбах отбил штурмы, заперся в ретраншементах и передал тебе вот это…
Полковник дрогнувшей рукой вытащил из-за пазухи сложенный, испачканный кровью и грязью лист бумаги и протянул мне.
Я взял послание, развернул его и впился глазами в торопливые, прыгающие строки.