«Я понимаю, Ваше Императорское Величество, что я и мои люди — лишь приманка…» — прочитал я, беззвучно шевеля губами. — «Но прошу не сомневаться: я выполню свой долг до конца. Буду стоять насмерть и оттягивать на себя все силы степняков и турок, покуда хватит солдат и пороха…»
Я медленно опустил письмо на луку седла.
Чувствовать себя человеком, который расчетливо предает на смерть своих самых верных подданных, оказалось физически тошно. В груди разлилась тяжелая горечь. Вот только эти человеческие эмоции императору нужно было заткнуть куда-нибудь поглубже. Спрятать под железную маску. В этой большой войне всё равно пришлось бы кем-то пожертвовать во имя великой победы. Вейсбах принял этот удар на себя, дав мне самое ценное — время и чистую дорогу.
Я аккуратно свернул письмо, спрятал его за отворот камзола и резко развернул коня к Матюшкину.
Генерал-аншеф мгновенно подобрался, выпрямив спину до хруста, являя собой идеальный образец кавалериста, готового выполнить любой приказ. В его глазах горел вопрос.
Я обвел тяжелым взглядом свою свиту, израненных казаков Шидловского и застывших в ожидании драгун.
— Хан увяз под Бахмутом. Крым остался без защиты, — мой голос прозвучал над степью холодно и безжалостно, словно удар колокола. — Мы идем на Перекоп! И да поможет нам Бог вытащить главную занозу с тела Отечества нашего.
Глава 4
Бахмут.
18 мая 1725 года…
Генерал от кавалерии Иоганн Бернард фон Вейсбах демонстративно выпрямился во весь рост на бруствере, подставляя грудь под пули и стрелы. Вейсбах искренне верил, что только так, глядя в глаза смерти без тени страха, он еще может заставить этих измотанных, готовых рухнуть от бессилия солдат держать строй и сражаться. Да и в глубине души старый генерал уже смирился с тем, что здесь, в этой выжженной степи, ему и предстоит умереть.
А за бруствером разворачивался ад. Татары закрутили свою знаменитую степную «карусель». Конная лава выстроилась в гигантский ревущий круг. Проносясь на полном скаку мимо восстановленных русских укреплений, всадники обрушивали на окопы тучи стрел, застилая ими само солнце.
В ответ гремели организованные залпы. Русская пехота, почерневшая от пороха, с потрескавшимися губами и безумными глазами, работала. Стреляли по плутонгам: первая шеренга дает залп, вторая готовится, третья заряжает. Вейсбах знал: в такой методичной огневой дуэли его вымуштрованные солдаты всегда берут верх. Скоро татары не выдержат ливня из русских пуль и отойдут.
Но в этот раз всё пошло не так. Вопреки здравому смыслу.
Вместо того чтобы отхлынуть, конная лава вдруг с диким визгом плеснула в разные стороны, расступаясь, словно занавес. И тогда Вейсбах, а вместе с ним и замершие в окопах защитники Бахмута, увидели то, от чего кровь стыла в жилах. Прямо на их истерзанные, малочисленные шеренги, обнажив кривые сабли, в зловещем молчании надвигалась сплошная, бескрайняя стена спешившихся татарских рубак. Враг шел в рукопашную. И их было слишком много.
— Примкнуть штыки! Всем штыки примкнуть! — сорванными, хриплыми голосами закричали офицеры, мечась вдоль поредевших шеренг.
Над позициями прокатился сухой, зловещий лязг металла. Измотанные, шатающиеся от усталости и жажды солдаты с почерневшими лицами молча примыкали к стволам мушкетов длинные граненые штыки. Отступать было некуда.
— Ваше превосходительство, вам следовало бы немедленно покинуть это место, — прохрипел оказавшийся рядом Роман Лаврентьевич Шидловский.
Глаза молодого казака лихорадочно горели. Его сабля уже была обнажена, а за его спиной тяжело дышала сотня таких же отчаянных, измазанных в крови и саже рубак. Эти люди жаждали либо умереть здесь и сейчас, либо покрыть себя бессмертной славой, попутно набравшись богатых трофеев. И старый генерал, глядя на их дикие лица, не знал, что именно мотивирует этих казаков больше — ведь драться они умели, а татар издавна считали своими кровными, непримиримыми врагами. Обычно думали о трофеях. А как тут? Время думать только о том, чтобы в живых остаться.
А из-за пелены пыли уже надвигалась невиданная лавина. Тысячи спешившихся татарских воинов, оглашая степь леденящим душу, многоголосым воем, с кривыми саблями наперевес бежали в сторону русских окопов. Их лица, искаженные яростью, сливались в одну сплошную, смертоносную волну.
На правом фланге непрерывно грохали тяжелые пушечные выстрелы. Там уже образовался широкий, зияющий пролом в хлипкой деревянной стене Бахмута — крепости, за которой толком никто не следил со времен восстания Кондратия Булавина, и теперь старые, гнилые бревна разлетались в щепки под ядрами.