— Прошу тебя, брат, не надо… — раздался сзади хриплый голос.
Раненый в плечо, с наспех наложенными на переломанную ногу лубками, на носилках полулежал калга Селямет — второе лицо в государстве, главнокомандующий татарским войском. Он посмотрел на хана снизу-вверх не просто серьезно, но с мрачным вызовом.
— Если мы сейчас ударим им в спину, они ощетинятся штыками и заберут с собой в ад еще тысячи две наших нукеров. Тебе мало того, что пятнадцать тысяч славных воинов уже гниют под этими проклятыми бревнами и никогда не вернутся домой в Крым⁈
Хан скрипнул зубами, но промолчал. Рука, сжимавшая рукоять сабли, бессильно опустилась. Орда была обескровлена.
Крымские татары опасливо, полные суеверий, входили в крепость. Медленно, не организованно.
Иван Кротов лежал. У него было множество ран, турецкая пушка еще два дня назад выпустила ядро, которое вырвало правую ногу до колена. Но он жил… одной жаждой мести и жил.
И вот они — враги… рядом горела лампада. Иван протянул трут, к которому были привязаны другие, ведущие ко многим, оставленным в разных концах крепости бочкам с порохом.
— Ба-ба-бах! — прогремела череда взрывов, окончательно обрушивая все, что еще оставалось в Бахмуте, подгребая под собой многих степных врагов России.
И… самого Ивана Кротова.
А в нескольких верстах от пылающего Бахмута генерал Вейсбах натянул поводья, останавливая своего коня. Он обернулся, достал тяжелую зрительную трубу и всмотрелся в дрожащее марево горизонта, туда, где должна была находиться ставка крымского хана. Погони не было. И старый солдат нутром, кожей почувствовал то, что сейчас происходило во вражеском стане. Татары дрогнули. Их хребет надломился.
Вейсбах вдруг отчетливо понял: если бы прямо сейчас к защитникам Бахмута подошло хотя бы пять тысяч свежих русских солдат с артиллерией или полки слободских казаков — они бы в чистом поле смели, раздавили и втоптали в грязь всю эту кичливую орду. Орду, которая по старинке пришла на русские земли, наивно полагая, что может безнаказанно грабить, жечь и уводить полон, как сто лет назад.
Но те времена безвозвратно канули в Лету. Россия вгрызалась в эту землю штыками, и вырвать ее отсюда степнякам было уже не по зубам.
— Мы просто немного не доработали… — тихо констатировал факт генерал, складывая зрительную трубу. — Все, кроме того храбреца, Ивана.
Он развернул коня, тронул его шпорами и галопом устремился на север, во главу отходящей колонны. Впереди был Изюм, и война для него еще не закончилась.
Глава 5
Перекоп.
27 мая 1725 года.
В тусклом, дрожащем свете походных фонарей генерал-лейтенант Матюшкин тяжелым, воспаленным от бессонницы взглядом изучал разложенные на столе карты Перекопа. Он скрупулезно, линию за линией, сверял схемы, добытые агентурой в Крыму еще по весне, с теми кроками, что бросили ему на стол измазанные в степной грязи разведчики буквально пару часов назад.
Всё совпадало. До последнего оврага и изгиба вала.
Это означало, что утвержденный ранее план штурма корректировке не подлежит. Войска пойдут туда, куда намечено. И всё же в глубине души старого служаки ледяной змеей ворочалось сомнение: одно дело рисовать стрелы на бумаге, и совсем другое — гнать живых людей на древние, пропитанные кровью укрепления.
— Не извольте сомневаться, господин генерал-лейтенант, всё сладится, — раздался из полумрака шатра густой, спокойный бас Лаврентия Шидловского.
Матюшкин поднял глаза на казачьего полковника. Они знали друг друга давно. Еще в те времена, когда Матюшкин, будучи генерал-майором, направлялся на Каспийский театр военных действий, он заезжал в Изюм по личному поручению Государя — брать слободских казаков.
Тогда их встреча обернулась шумным, диким разгулом: с жаркой баней, до одури пьяным застольем, откровенным блудом и реками горячительных наливок. Но сейчас всё было иначе. Лицо Шидловского, изрезанное морщинами и шрамами, оставалось по-военному суровым, превратившись в маску хладнокровного хищника. В отличие от многих паркетных офицеров, работать с Шидловским Матюшкину было на редкость комфортно — казак понимал войну нутром.
Был своенравным, не без этого. Но вот было у Федора Шидловского, как и у многих казаков: с кем пил и при ком грешил — тот, почитай, что и родич. А кто еще и в фаворе у государя… Так что проблем с подчинением не было.
— Ты должен сделать многое… Если выйдешь в тыл, то мы победили, — сказал Матюшкин.