Технически там нет ничего запредельно сложного, как, впрочем, и во многих других по-настоящему гениальных изобретениях. И вот если моим заводам удастся в тайне накопить достаточный запас шрапнельных зарядов, то какой бы гигантской ни была живая масса войск османского султана, она будет столь же массово, кроваво и страшно уничтожаться шквальным огнем на дальних подступах к нашим позициям.
…Отпущенный турок ушел, так больше не проронив больше ни слова. По моему прямому приказу ему выделили сразу двух быстрых коней, чтобы этот вестник мог без остановок, как можно быстрее добраться до своего уцелевшего командования, спешно обосновавшегося в Кафе. А уж оттуда пусть османы морем доставляют эти пренеприятнейшие сведения своему повелителю. Шахматная партия продолжается. Теперь ход противника.
— Корней, — не повышая голоса, обратился я к своему верному телохранителю, — скажи, чтобы приготовили мне кофе. И проследи лично: обязательно чтобы проверили на яды.
А сам же, дождавшись почтительного кивка, тяжело опустился за стол и принялся перебирать скопившуюся стопку бумаг. Регулярная корреспонденция сюда доходила со скрипом, с возмутительными задержками. Но людей приходилось жалеть — мне будущую фельдъегерскую службу, этот кровеносный сосуд огромной империи, нужно было беречь и лелеять с самых азов, не загоняя гонцов до смерти. Пока Дикое поле опасно, не стоит там показываться, кроме как большими отрядами верных союзников и регулярной кавалерии.
Так что пока я в тишине душных покоев скрупулезно разбирал пухлые описи всего того добра, которое было с боем захвачено у разбитых буджаков. Позавчера из рейда благополучно прибыл отряд Петра Скорнякова. И вот всё то золото, серебро и оружие, что было взято с боя и принадлежало лично мне по праву государя, без выделения доли другим участникам сражения — всё это под надежной, усиленной охраной уже отправилось вглубь России.
Впрочем, лукавлю. Здесь теперь тоже Россия. Как там с гордостью говорилось в моей иной реальности, оставшейся в далеком будущем? «Куда раз ступил русский сапог, там и Россия». Вот примерно так оно и есть. И так должно оставаться впредь.
— Корней! — позвал я вновь телохранителя.
— Ваше величество!
— Собирай мой эскорт, я развеяться хочу, проехать по ближайшим селам.
— Ваше величество, — спохватился зашедший Скорняк. — А как же встреча с инородцами?
— А ты уже превратился в моего секретаря? — спросил я его.
— Прошу простить, Ваше Величество, — повинился Петр Скорняк.
— Да все хорошо. Макарова Алексея Васильевича тут нет, Иван Антонович Черкассов отправлен по делам… будь секретарем… третьим, — усмехнулся я. — А что до инородцев, так пусть ждут. Россия ждала разорение осиного гнезда куда как долго. Время, растянутое жизнями православных людей.
Варшава
18 июня 1725 года
Шумная, пестрая Варшава показалась княжне Марии Кантемир городом, непробудно спящим наяву. Нет, внешне жизнь здесь кипела: по мощеным улицам громыхали экипажи, а время хоть и текло чуть медленнее и вальяжнее, чем в строгом, деловом Петербурге и уж тем более в вечно бурлящем Амстердаме, люди на улицах оставались достаточно активными.
Глубокий, почти летаргический сон заключался совершенно в ином. Вся эта надменная польская элита, разодетая в бархат и меха, в упор не желала видеть очевидного: истинное величие Речи Посполитой уже безвозвратно кануло в Лету. Стремительно надвигалось время совершенно иных, суровых геополитических событий, которые чванливым полякам уж точно не придутся по вкусу.
А ведь гонористая шляхта до фанатизма верила, что она всё ещё могущественна. Что если только понадобится, они играючи дадут вооруженный отпор кому угодно — даже окрепшей, вставшей на дыбы России. Как будто напрочь стерлись из их короткой памяти недавние, залитые кровью годы, когда и Литва, и сама Польша превратились в безвольную, вытоптанную арену противостояния между Россией и Швецией.
Местным литовским и польским элитам мучительно не хотелось признавать, что после Северной войны по белорусским землям словно бы сама смерть прошлась своей безжалостной косой. Население там сократилось практически на две трети, богатые пашни заросли бурьяном, а посевные площади съежились до смешного.
И если в самой Польше еще теплились остатки производства, то в Литве не осталось ни единой серьезной мануфактуры, которая выпускала бы хоть что-то стратегически важное, способное поднять рухнувшую экономику. Всё делалось исключительно ради пустой красоты и барского изящества.