Взять хотя бы знаменитые мануфактуры по производству так называемых «слуцких поясов», открытые Радзивиллами в Слуцке и Несвиже. Пояса были дьявольски красивы, этого не отнять — тончайшая работа, густая вышивка настоящим золотом и серебром. Но какой от них прок государству? Вот если бы этот роскошный товар массово шел на внешний рынок, если бы разорённая страна стабильно зарабатывала на этом звонкое серебро… Но нет, всё оседало в сундуках спесивых магнатов.
К тому же не так давно по самой Речи Посполитой разрушительным катком прокатилась кровопролитная гражданская смута, когда многие знатные магнатские роды объединились в конфедерацию ради единственной цели — физически уничтожить могущественный клан Сапег. А следом полыхнули отчаянные крестьянские бунты, самым мощным из которых стало восстание под предводительством Василия Ващилы.
Обо всем этом княжна Мария Дмитриевна прекрасно знала из долгих личных бесед с императором — тем самым сильным мужчиной, которого она сейчас всем своим любящим сердцем отчаянно желала поскорее увидеть. Все закупленные ею шедевры — бесценные полотна итальянских мастеров, изящные венецианские зеркала шестнадцатого века в тяжелых рамах и прочая роскошь, ради которой Кантемир, собственно, и ездила с тайной миссией по Европам, — всё это было аккуратно погружено в трюмы и благополучно отправилось в столицу морем.
Но сама она… Едва изящная туфелька Марии ступила на качающуюся палубу корабля, как мир ушел из-под ног. У нее тут же невыносимо закружилась голова, к горлу подступила дурнота, и женщину начало жестоко тошнить. Осознав свою чудовищную морскую болезнь, Кантемир с ужасом поняла, что попросту не выживет в этом плавании, даже если оно продлится всего-то десять неполных дней. Пришлось спешно сойти на берег и выбрать изматывающий сухопутный путь через чужие, неприветливые польские земли.
Когда на корабле накатило это изматывающее, выворачивающее наизнанку недомогание, Мария поначалу возликовала. Сердце в груди забилось сумасшедшей птицей в радостной, отчаянной надежде: она подумала, что беременна. Да и некоторые женские признаки не противоречили подобным домыслам.
И тогда же, вцепившись пальцами в край койки, твердо поклялась себе, что уж этого, вымоленного у Бога ребенка, она не только благополучно родит, но и ни за что не даст ему умереть. Даже если ради его спасения ей придется выйти на кровавый бой с самой костлявой старухой-смертью.
Увы, кроме как на проклятом качающемся судне, больше никаких признаков желанной беременности не наблюдалось. А когда здесь, в Варшаве, в строжайшей тайне, которую только могли организовать сопровождавшие ее негласные охранники русского императора, она прошла тщательное обследование у лучшего местного лекаря, хрустальная надежда окончательно рассыпалась прахом. Обычная, хоть и исключительно тяжелая, морская болезнь.
И вот сейчас, находясь на пышном балу у «блистательного» — как льстиво твердили ему абсолютно все придворные и как он сам лично о себе мнил — польского короля Августа II Сильного, она лучезарно улыбалась. В тысячах трепещущих свечных бликов, отражавшихся в высоких венецианских зеркалах, Мария была настолько обворожительной и приветливой, насколько это вообще можно было вообразить.
Княжна Кантемир откровенно, безжалостно покоряла надменную польскую публику. На фоне ядовитых, непрекращающихся кулуарных разговоров о грубом нраве и безобразном виде законной жены русского императора, Екатерины, утонченная красавица Мария влюбляла в себя с первого взгляда.
Но сама она вовсе не искала этой дешевой популярности. Она лишь четко осознавала, что ее главная роль — не просто блистать здесь, на великолепном празднике, закатанном польским монархом в ее честь, но и достойно представлять великую Россию.
Нет, сама по себе Россия с ее холодными зимами не была для нее столь уж бесконечно дорога. Хотя из всех прочих держав мира Мария Дмитриевна, конечно, искренне любила эту суровую страну, ставя ее сразу после своей теплой, родной Молдавии. Но вот если допустить прямую ассоциацию, что вся колоссальная империя — это и есть он, русский Император…
О, ради этого мужчины она бы без колебаний предала даже родную Молдавию! Лишь бы только угодить тому единственному, в кого была влюблена страшной, одержимой, злой любовью, безжалостно стирающей прошлую память и растворяющей в себе саму ее личность.
Она изящно и легко говорила на французском языке. И ее слушали, затаив дыхание. Причем жадно внимали даже те ясновельможные паны, кто этого языка сроду не знал. Хотя при варшавском дворе с каждым годом всё больше усиливалось именно модное французское влияние, вытесняя исконные традиции.