Хотя, зная репутацию монарха — вряд ли. Пикантные слухи, которые сам Август даже не пытался опровергать, гласили, что у него по свету раскидано более трехсот пятидесяти бастардов. Эта цифра была известна далеко за пределами Речи Посполитой, а здесь, в сияющей огнями Варшаве, королевское семя и вовсе стало главной темой для светских бесед.
Конечно, развращенной шляхте всегда было куда интереснее обсуждать постельные баталии своего суверена, чем ужасающее экономическое состояние трещащей по швам республики. О плохом в Польше предпочитали не думать, легкомысленно предаваясь бесконечным празднествам на краю пропасти. Польша спала и во сне предавалась величию.
Скоро ли наступит пробуждение и поляки поймут, что потеряли свою Родину? Ведь часто утро бывает очень тяжелым.
— Ну же… принцесса. Поверьте, мне есть что передать моему близкому… я бы даже сказал, очень близкому другу Петру. Знаете ли насколько? Брату! — с нажимом добавил король. Он явно нервничал — тучный хищник категорически не привык к тому, чтобы женщины посмели ему отказывать.
Август вел свою логическую игру. Он прекрасно знал: если бы Петр Алексеевич официально объявил Марию Дмитриевну Кантемир своей фавориткой, польский монарх ни за что не посмел бы столь нагло добиваться уединения с ней. Король слишком хорошо знал того, кого публично называл «другом», но втайне считал злейшим врагом и кому нещадно завидовал. Петр был страшен в гневе. «Тех баб, кого я хочу видеть только своими, я заранее помечаю и о том предупреждаю», — рявкнул как-то русский царь в пьяном угаре во время их давних совместных возлияний.
Официального статуса у Кантемир не было. А значит, рассудил Август, присутствие Марии в Варшаве — это не что иное, как негласный, живой подарок от Петра. Циничный размен: мол, ты выполнил мою политическую просьбу, признал Морица Саксонского законным сыном, а теперь, в качестве отступного, можешь попользовать мою женщину.
Август знал, что такое могло бы прийти в голову его порой бесшабашному другу.
— Я настаиваю! — Голос короля лязгнул металлом. — Здесь, в Варшаве, мне может отказать лишь законная жена русского царя. Или его официальная фаворитка. А вы, уж простите мою прямоту, ни то, ни другое. Но поверьте, сударыня, моё приватное послание вам весьма понравится.
С этими словами король, грубо нарушая все мыслимые нормы дворцового этикета, по-хозяйски и крепко схватил Марию за тонкое запястье.
Она была в легком, струящемся платье того изящного фасона, который при европейских дворах вскоре начнут называть «русским». В нем не было этих чудовищных, сковывающих движения жестких каркасов и панье. Белоснежное, воздушное, состоящее из множества тончайших юбок, оно делало Марию похожей на прелестный, до конца не распустившийся бутон цветка.
Но внешняя хрупкость оказалась обманчивой.
Не сказав ни слова, Мария Дмитриевна сделала резкий, стремительный выпад навстречу нависшему над ней королю. Подол платья взметнулся белым облаком, и она изо всей силы, со злостью вложив в этот удар всю массу своего тела, всадила колено прямо в королевскую похотливую промежность.
Глаза Августа, казалось, сейчас вылезут из орбит. Они округлились, вылупились в слепой, почти животной панике. Густые брови судорожно сошлись на переносице, а на высоком лбу пролегли такие глубокие борозды, что лицо монарха вмиг постарело на десяток лет. Из глаз пока еще главного похотливого самца Европы (по крайней мере, до тех пор, пока эту сомнительную пальму первенства окончательно не перехватил французский Людовик XV) брызнули крупные, неподдельные слезы. Тучный король жалко сгорбился. Обеими руками схватившись за ушибленную промежность, он тонко, по-бабьи заскулил, напоминая сейчас не грозного властелина, а побитого дворового пса.
Заминка длилась лишь мгновение. Тут же к осевшему монарху бросились стоявшие неподалеку вельможи. Двое из них спешно подхватили обмякшего короля под руки, пытаясь удержать его на ногах и увести в сторону, а третий, побагровев от ярости, шагнул к Марии, вскинув руки, чтобы схватить дерзкую девчонку.
— Не сметь трогать меня! — рявкнула она густым, звенящим сталью, совершенно не женским голосом, от которого, казалось, дрогнуло пламя свечей в канделябрах. — Не сметь прикасаться к женщине русского императора!
Огромный бальный зал замер. Музыка оборвалась. Сотни взглядов скрестились на эпицентре скандала. Большинство зевак застыли с приоткрытыми ртами и выпученными глазами, судорожно соображая, какую именно эмоцию надлежит изобразить на лицах, чтобы ненароком не выдать собственного жгучего злорадства.