А ведь добрая половина присутствующих дам сейчас готова была сорвать перчатки, отчаянно рукоплескать и кричать «Браво!». Пожалуй, во всей Варшаве не осталось ни одного свежего личика или пышного бюста, не удостоенного сального внимания польского короля. Да и мужья этих дам в глубине души тоже мысленно аплодировали московитке.
На дворе стоял просвещенный, галантный век, когда супружеская измена не считалась тяжким преступлением, но знаменитую шляхетскую гордыню и глухое собственничество у поляков отнять было невозможно. Многие магнаты чернели лицом и втихую пили горькую, узнавая, что их жены грели королевскую постель.
Возможно, именно эта повальная королевская похоть и бесцеремонность привели к тому, что в кулуарах всё сильнее зрели настроения сменить политический курс. Шляхта посматривала в сторону Франции — да кого угодно! — лишь бы укоротить этот негласный абсолютизм при варшавском дворе.
Формально всем заправлял Сейм, но учитывая, что из одиннадцати последних созывов восемь были сорваны по разным причинам (право вето делало свое черное дело), реальная власть Сейма слабела. Август окружил себя льстецами, которые не смели ему перечить, а все несогласные быстро получали назначения подальше от столицы.
— Курва… — просипел побелевший король сквозь сжатые зубы, лишь бы не сорваться на истошный крик боли.
— Выблядок, — на русском прошипела Кантемир.
Мария презрительно вздернула подбородок.
— Я еще некоторое время буду ждать от вас официальных извинений, Ваше Величество, — чеканя каждое слово, произнесла она в звенящей тишине. — Надеюсь, вы догадываетесь, что Петр Алексеевич никогда и никому не отдает то, что поистине принадлежит ему. А я принадлежу ему. От пяток до макушки. Всей душой и сердцем. Я немедленно покидаю Варшаву. Какое-то время пробуду в Торуни, затем отправлюсь в Петербург или куда пожелаю — но это вас уже не касается. И если в течение ближайших семи дней от вас не поступит извинений, то я, Ваше Величество, буду считать, что вы растоптали все мыслимые законы рыцарской чести!
Не удостоив скорчившегося монарха даже подобием реверанса, она круто развернулась и направилась к выходу.
Плотная толпа расступалась перед ней, словно воды Красного моря. Растерянные вельможи просто не знали, как поступать в подобном беспрецедентном случае. Если бы… если бы только Август нашел в себе силы отдать прямой приказ, чтобы её схватили, остановили на месте — толпа бы подчинилась.
Дай им волю, они с радостью повыдергивали бы все её роскошные, иссиня-черные, пахнущие дорогим мылом, а не пудрой косы, от которых невозможно было отвести взгляд. Но приказа не последовало. Король лишь тяжело дышал, а женщина русского царя уходила прочь, гордо неся свою победу.
Зал продолжал хранить напряженное, почти гробовое безмолвие. Мария Дмитриевна шла к высоким двустворчатым дверям, стараясь ни единым мускулом лица не выдать, насколько сильно у нее сейчас дрожат колени и как бешено, отдаваясь в висках, колотится сердце.
Адреналин обжигал кровь. Высоко, с истинно королевским достоинством вздёрнув подбородок — пожалуй, даже выше и надменнее, чем это смог бы сделать самый спесивый магнат в республике, — она чеканила шаг по наборному паркету. Ею восхищались, ей завидовали.
Они так не могли. Она? Август, или его правительство, магнатерия, кормящаяся у казны… Она не зависела ни от кого, так что смогла сделать то, о чем мечтали иные. Отбила орган, которым Август и управлял Польше, и через который он это делал.
У самого выхода путь ей преградили два рослых польских офицера из дворцового караула. Они не получали прямого приказа задерживать её, но и команды выпускать тоже не прозвучало.
В это же мгновение за спиной Марии выросли три мрачные фигуры. Это были те самые люди, которым она с огромным трудом выбила приглашения на королевский приём. Из-за недостаточной знатности они не имели права находиться в главном зале и вынуждены были дожидаться её в смежных комнатах, среди публики попроще, еще только претендующей на вхождение в ближний круг Августа.
И слава Богу, что их не было рядом в момент инцидента. Окажись эти трое подле Марии в ту секунду, когда король распустил руки — и, вполне возможно, уже завтрашним утром польскому Сейму пришлось бы экстренно собираться для избрания нового монарха.
Все телохранители — и эти трое, и те, что остались дежурить в арендованном для княжны варшавском особняке, — были преданы ей до фанатизма, а некоторые тайно и до беспамятства влюблены. Если бы не суровый долг, если бы не тот памятный разговор с императором перед отъездом… Пётр тогда заглянул каждому в глаза своим тяжелым, пробирающим до костей взглядом, потребовал нерушимой клятвы и жестко надавил на офицерскую честь. Этот взгляд навсегда отбил у них даже мысли о вольностях. Смириться с тем, что единственным мужчиной этой великолепной женщины является великий русский царь, они могли. Но позволить какому-то польскому «корольку» лапать её — увольте!