А Мария Дмитриевна, закрыв лицо дрожащими руками, плакала навзрыд, даже не замечая, как карету нещадно трясет и подбрасывает на рытвинах варшавских улиц.
От автора:
История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ.
https://author.today/reader/486964/4626117
Глава 10
Варшава
18 июня 1725 год
Мария Дмитриевна уехала. Еще некоторое время публика молчала, потом начала шептаться, ну а еще через некоторое время, когда король, сославшись на головную боль, ушел… Зал взорвался.
Сперва обсудили, но это уже шепотом, где именно находится та королевская голова, которая разболелась, ну а после…
— Неслыханно! — кричали они.
— Скандал! — восхищались другие.
В это же время в бальном зале, где уже не были слышны тихие стоны польского короля, дипломаты продолжали прерванный разговор.
— Господа… — тихо, едва слышным шепотом произнес французский посланник, провожая взглядом опустевшие двери. — Полагаю, после этого беспрецедентного спектакля нам всем предстоит радикально пересмотреть свое отношение к России.
— Вы правы, — так же тихо, не сводя сузившихся глаз с того места, где только что стояла русская княжна, ответил австриец. — Если женщина есть суть отражение своего мужчины, и если она, будучи заведомо слабее, обладает такой силой… Не кажется ли вам, господа, что этот Пётр еще покажет Европе такую кузькину мать, что она затмит даже того Петра, которого мы знали десять-пятнадцать лет назад?
Произнося это, австрийский дипломат даже не подозревал, насколько мистически точно он был прав, интуитивно разделяя в своей речи двух совершенно разных Петров.
За стеной, как разъяренный улей, перебивая друг друга обсуждали скандал. И тут, в небольшой комнате, тоже. Но разница была в том, что там, в зале, хотели бы продолжения такого спектакля, тут же, в комнате, всячески думали его замять.
Единственный, с кем мог подобное обсуждать польский король, он же саксонский курфюрст, Август II Сильный, это его, уже даже скорее друг, чем министр…
Граф Якоб Генрих фон Флемминг, первый кабинет-министр, стоял позади монарха в идеальной, почти неподвижности скульптурного изваяния.
— Дьявол меня дернул, Флемминг, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Какая-то минутная блажь. Вино, музыка, эта гнетущая скука… и её черные валашские глаза. Княжна хороша!
— Вы говорите о женщине, которая делит ложе с русским императором. С тем, кто обещал с вас за все спросить. Еще за те игры, что вы, ваше величество, вели во время Северной войны, — сказал граф.
— Я король, Якоб! Правитель Речи Посполитой! Неужели я не имею права на мимолетную слабость к красивой женщине в собственном дворце⁈
Флемминг покачал головой, мол, ну сколько же можно.
— Вы имеете право на любые слабости, мой король. Но Речь Посполитая не имеет права на новую войну с Российской империей. Петр Алексеевич жив, путь мы и рассчитывали на иное, а его хватка с годами стала только крепче, а нрав — свирепее. Одно дело — политические интриги и споры о границах, и совсем другое — личное оскорбление. Царь не прощает покушений на то, что считает своим.
Август со скрипом опустился в глубокое кресло, с силой потер виски массивными пальцами, унизанными перстнями.
— Гордая девка. Давно таких не объезжал, — сказал Август.
— Она не просто девка. Она может быть поводом.
— Для чего? — недоуменно спросил король.
— Оскорбить любимую наложницу Петра сейчас — значит дать ему идеальный повод ввести еще больше войск в наши земли. Если княжна напишет русскому императору, нас немедленно обвинят в поругании чести российского двора. Царь только и ждет предлога, чтобы окончательно прибрать Польшу к рукам.
Король поморщился, словно от зубной боли.
— Нельзя позволить ей уехать с этой обидой! Она увезет этот яд к Петру. А если ему удастся война с Крымом?
— Ваше величество вы думаете в правильном направлении, — удовлетворенно сказал Флемминг.
Министр думал, что сложнее будет уговорить Августа объясниться с русской княжной.
— Вы должны, ваше величество, спасти вашу корону от русских штыков. Вы поедете за ней. И не как монарх к подданной, а как галантный рыцарь, ослепленный её неземной красотой и потерявший рассудок. Сошлитесь на помутнение, на чары валашской колдуньи, на проклятое саксонское вино — на что угодно.