— Ваша светлость, вам лучше немедленно подняться к себе в покои, — строго, решительно и совершенно безапелляционно скомандовал Глеб, не опуская взведенного оружия.
— Не думаю, что мне, женщине русского императора, пристало прятаться и бежать от этого похотливого самца, — процедила Мария, упрямо вздернув подбородок. — Ты мне только дай заряженный пистолет. Если этот боров-король посмеет распускать руки, я не задумываясь прострелю ему его мужское естество.
— Вы обязаны мне подчиняться! — жестко напомнил Воинович, бросив на нее предостерегающий взгляд.
— Во всем, сотник. Кроме того, что напрямую касается моей женской чести и через меня чести русского императора, — ледяным тоном парировала Кантемир, и в ее темных глазах блеснула сталь.
Остальная часть личного конвоя, отдыхавшая на сеновале и в конюшне, уже была поднята по тревоге. Солдаты привычно, без лишней суеты занимали позиции, так что все были готовы в любую секунду принять неравный бой. Глебу, скрипнув зубами, все же удалось уговорить упрямую княжну пересесть за угловой стол.
Он находился вплотную ко второму выходу, ведшему через душную кухню, и рассматривался начальником охраны как единственный надежный путь отступления. Эта дверь, равно как и черный ход на задний двор трактира, уже находились под глухим контролем русских гвардейцев.
Ждать пришлось недолго. Спустя пару минут тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, впуская внутрь промозглый уличный ветер. На пороге, бряцая амуницией, показались рослые личные гвардейцы Августа Второго Сильного.
Едва они шагнули в зал, как на них тут же уставились черные, слепые зрачки сразу пяти кремневых пистолетов, заряженных свежими пулями. Четыре тяжелых дубовых стола были мгновенно перевернуты, превратившись в импровизированные баррикады, за которыми надежно укрылись русские стрелки. Воздух в таверне сгустился до предела — казалось, поднеси искру, и он вспыхнет.
Охранники польского монарха, ожидавшие увидеть почтительно склоненные спины простолюдинов, недоуменно уставились на этот ощетинившийся стволами редут. Они явно растерялись, остановившись в дверях и совершенно не понимая, как реагировать на столь дерзкий прием.
— Господа, немедленно опустите оружие! — выкрикнул, приходя в себя, один из телохранителей короля, хватаясь за эфес сабли. — Сюда желает войти Его Величество!
— Опустите оружие, — властно, но без малейшего испуга скомандовала своим людям Мария Дмитриевна. — Если к нам с миром, то мы войны не начинаем мы их… заканчиваем.
Мария вспомнила слова Петра.
Впрочем, приказ ее был скорее формальностью. Оружие опустили, но не удрали. А на столе перед Марией Дмитриевной уже лежали два тяжелых кавалерийских пистолета, хищно поблескивая взведенными курками. Она продолжала невозмутимо сидеть за крайним столиком, гордо выпрямив спину. Сразу четверо плечистых бойцов замерли по обе стороны от своей госпожи, готовые по первому же знаку заслонить ее собственными телами от любых пуль.
— Расступитесь! Дайте пройти! Что там еще происходит⁈ — внезапно, словно цепной пес, пролаял из сеней густой, рокочущий баритон.
Этот властный голос был слишком хорошо знаком Марии Дмитриевне — и бесконечно ей отвратителен. Потому она насупилась, сморщила носик и грозно посмотрела в сторону дверей.
Секунду спустя в узком дверном проеме, еле в него протискиваясь и вынужденно пригибая крупную голову, показалась монументальная фигура. Это был сам Август — огромный, тучный, откровенно растолстевший, но все еще невероятно мощный физически польский король. На нем сверкало золото шитья, а от тяжелого бархата его походного камзола веяло дорогим парфюмом, едва скрывающим запах долгой скачки.
Увидев его, русские бойцы неохотно еще больше в сторону отвели стволы, хотя кое у кого пальцы так и остались лежать на спусковых крючках.
Август обвел взглядом перевернутые столы, хмурых стрелков, остановил свои масляные глаза на холодной, как мрамор, княжне и вдруг раскатисто захохотал.
— Вы что же, убивать меня вздумали? — усмехаясь, произнес король, делая тяжелый, уверенный шаг в зал. — Или вам недостаточно того сокрушительного удара вашим прелестным коленом по главному достоянию Саксонии и Польши, которым вы наградили меня в прошлый раз?
На губах Марии Дмитриевны так и вертелась едкая колкость. Ей отчаянно хотелось съязвить: если главное достояние Саксонии и Речи Посполитой — это то весьма скудное хозяйство, которое польский монарх бережно прячет у себя в штанах, то остается лишь искренне пожалеть эти две великие державы за их убогую нищету. Но вслух она, разумеется, этого не произнесла. Зачем зря сотрясать воздух и усугублять и без того взрывоопасное положение?