Ну а я умываю руки. Петр сделал свое дело, Петр может… нет не уходить, а заняться другими делами. Например, продолжить проверки империи и ее перестройку. Хотя это слово мне не нравится, но оно отражает суть того, что я делаю и буду делать.
— Насколько опасно сейчас Дикое поле? — нарушил я тишину, оглядывая командиров, собравшихся на военный совет.
Вопрос адресовался Ласси, но тот кивнул старосте и полковнику Изюма.
— Отрядами душ в двести проходить можно без опаски, государь, — уверенно доложил полковник Федор Владимирович Шидловский, изюмский староста, прекрасно знавший здешние изменчивые степные порядки.
— А есть ли тогда здравое зерно в том, чтобы прямо сейчас выслать наши летучие отряды для отлова разрозненных татар? — задал я следующий вопрос.
Воцарилось тяжелое молчание. Брать на себя такую ответственность никто из присутствующих откровенно не желал. Логика подсказывала: в бескрайней степи еще рыскали крымско-татарские отряды, умудрившиеся опоздать к генеральному сражению и избежавшие унизительного разгрома ханского войска.
Были там и те немногие счастливчики, кому чудом удалось вырваться из нашего стального кольца. Разумеется, к этим озлобленным степным волкам, желающим отыграться, подлавливая и грабя наши обозы, могли примкнуть и те пленники, которых я давеча отпустил восвояси. Те самые, что ушли пешими, с одним лишь засапожным ножом, без оружия, звонкой монеты и крохи пропитания.
Однако, по здравом размышлении, эта угроза казалась мне злом весьма незначительным. Чтобы отбить у кочевников любую охоту нападать на наши растянутые коммуникации, обозам вполне хватит крепкого конного охранения — полутора сотен казаков да примерно такого же числа отчаянных калмыков или башкир. В нынешнем Диком поле просто не осталось силы, способной успешно атаковать караван под такой свирепой защитой.
— Повелеваю, — я тяжело оперся руками о походный стол, чеканя каждое слово. — Взять всех свободных строителей. А в первую очередь тех самых армян, что так ладно и споро возводили нам крепостные линии. Придать им три полка солдат и собрать всех охочих людей. И чтобы всеми этими силами немедленно выдвигались в сторону Изюмского тракта. На каждом дневном переходе ставить надежную крепостцу! Мы возведем там новую засечную черту.
Моя задумка шла гораздо дальше простой обороны. Я намеревался прямо сейчас пустить в ход железную дисциплину, неисчерпаемый человеческий ресурс и мощь нашей армии, чтобы опутать всё Дикое поле разветвленной, бесперебойной сетью почтовых станций.
В моем видении они должны были стать своеобразными укрепленными центрами цивилизации, расположенными на расстоянии десяти верст друг от друга. Более того, в мои планы входило немедленное внедрение системы, подобной оптическому телеграфу. Для начала, конечно, придется обойтись простейшим: высокими сигнальными вышками, с которых дозорные смогут безошибочно разглядеть густой тревожный дым, пущенный на соседней станции при малейшем приближении степной опасности.
— Уверен, что такие меры будут вполне действенными, — подвел я итог, мысленно набрасывая карту будущих укреплений. — Разрозненным отрядам крымских татар и кубанских ногайцев теперь просто деваться будет некуда. Степь перестанет быть их безраздельной вотчиной, где можно безнаказанно грабить наши тылы. Ну а если они все же рискнут и решат штурмом взять какую-либо из наших почтовых, а одновременно с тем и оборонительных станций — что же, пускай попробуют. Ибо на помощь одному станционному смотрителю и его гарнизону тут же, по первому дымовому сигналу, придут другие. Они завяжут кочевников боем, пока не подтянутся регулярные полки.
Я замолчал, переводя взгляд на человека, сидевшего чуть поодаль.
— Дело это крайне важное и ответственное, а потому на руководство строительством я назначаю тебя, Борис Августович, — посмотрел я на своего зятя.
Герцог Саксонский изящно выпрямился. На его лице отразилась сложная гамма чувств, однако он быстро взял себя в руки.
— Ваше Величество, любая ваша воля для меня — закон, и величайшая честь её исполнить. Но позволить себе воевать среди этих бескрайних пустырей?.. — произнес он витиеватую, чисто придворную фразу на безупречном французском языке, слегка разведя руками. — Разве не сгожусь я для более славных дел?
Надо признать, саксонец был во всем хорош. Глядя на него, я в очередной раз ловил себя на мысли, что не ошибся, приблизив его к себе и выдав за него Елизавету. Умен, статен, образован. И порядок в полку навел и учит своих солдат на совесть.