Он обвел тяжелым взглядом своих соратников, таких же суровых мужиков в черных рясах, и снова уставился на вельмож.
— Разве же после того, как дело сладится, наступит на Руси Царствие веры истинной? Ой ли… А правда в том, что ты, Григорий, — монах дерзко, без почтения ткнул костлявым пальцем в сторону архиепископа, — не стал патриархом. А как был избран на это место прихвостень антихриста Феофан Прокопович, так в тебе черная обида и затаилась. А ты, Василий Салтыков? Боярин знатный, да только государь слушать тебя более не желает и от двора своего прочь отодвинул. Али я не понимаю, чьи интересы тут сплелись? Мы, братья, всё прекрасно понимаем. Как понимаем и то, отчего здесь сидит юный Иван Долгоруков. Зело огорчился Ванька, что государь с его семьи виру за дерзость взыскал превеликую, чуть по миру не пустил. Вот вы и пришли к нам, сирым.
В подвале повисла тяжелая, звенящая пауза, нарушаемая лишь треском свечей. Ванька Долгоруков, вспыхнув от оскорбительного тона раскольника, дернулся и хотел было вскочить, чтобы выплеснуть всё кипящее внутри негодование. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Но он стиснул зубы и промолчал, сдавленный с двух сторон тяжелыми, предупреждающими взглядами Салтыкова и архиепископа.
— Желания и помыслы у нас, может, и разные, — холодно отрезал Салтыков, — но враг у нас один. Если его не станет — тогда и договариваться меж собой станем, как дальше жить. Уже за один тот факт, что мы к вам в подпол спустились, с нас бы головы на плахе сняли. А после — царем станет Петр Алексеевич. И уж поверь, найдутся верные люди, кои нашепчут и напомнят новому государю, кто именно убил отца его.
— Напомнят, это верно, — усмехнулся монах, обнажив желтые зубы. — Да только вряд ли скажут те имена, которые вслух произносить не стоит. Вот как батюшка Ивана… Разве уж он к тому делу не причастен? Или вы, господа хорошие, в своих дворцах думаете, что если мы ушли в глухие леса, то ослепли и оглохли? Что мы не смотрим за тем, что происходит в русской державе? Ошибаетесь. За делами антихриста и двора его мы следим со всем тщанием.
В подвале вновь началась молчаливая, полная ненависти игра взглядов. Жестокое, невидимое противостояние между фанатичным лесным старцем и облаченным в шелка архиепископом.
Григорий Дашков смотрел на раскольника и ловил себя на страшной, совсем не христианской мысли. Он с превеликим удовольствием посмотрел бы, как этого дерзкого монаха волокут на костер. И не только его. Он бы с радостью бросил спичку в сруб, чтобы вся эта непокорная община в Гуслицах сгорела дотла вместе с их двуперстием.
Вот только Дашков понимал и другое. И понимал он это, к своему ужасу, в гордом одиночестве. Высшие иерархи православной церкви пребывали в растерянности и страхе. С одной стороны, они до икоты ужаснулись тому, как жестоко был показательно убит Рязанский архиепископ. С другой стороны, многие в Синоде трусливо посчитали, что достаточно самого факта номинального восстановления патриаршества. Мол, буря миновала. Церковные владыки наивно надеялись просто пересидеть ненавистного реформатора Феофана Прокоповича в тишине монастырей, а уж потом, когда всё уляжется, выбрать себе того патриарха, которого пожелает сама верхушка духовенства.
Вот только царь оказался живее всех живых. Враги тайные и явные годами ждали, когда он помрет от болезней или надорвется, а он, гляди-ка, словно двужильный: то на войну в седле скачет, то прямиком с баталий по заводам с инспекциями поехал. Прямо сейчас в Туле оружейников муштрует! А ко всему прочему — еще и очередную блудницу-безродную возле себя пристроил. И не ровён час, при его-то сумасбродном нраве, опять провозгласит эту девку законной императрицей!
И на фоне этого кошмара Григорию Дашкову было уже абсолютно неважно, что государь пошел на некоторые уступки. Неважно, что скандальные ассамблеи в Петербурге давно не проводились, а если и собирались двором, то были весьма скромными и без прежнего пьяного разврата. Неважно даже то, что царь щедро выделил из казны немалые деньги на строительство новых, величественных храмов как в Москве, так и в новой столице на Неве. Для Дашкова всё это были лишь подачки сатаны. И ради того, чтобы свергнуть эту власть, он готов был заключить договор хоть с самим дьяволом, не говоря уже о лесных еретиках.
Парадокс ситуации заключался в том, что в этом подвале никто даже не вспоминал о том, что прямо сейчас император занимается воистину богоугодным делом. Он железом и кровью вычищал крымскую скверну, рубил под корень татарские набеги, чтобы степные людоловы больше не арканили православных крестьян и не гнали их тысячами на невольничьи рынки Кафы, верстая в вечное рабство.