Наконец, Корней коротко кивнул, и я забрал послание. Это был плотный, рыжеватый, шершавый на ощупь лист хорошей тряпичной бумаги, исписанный с двух сторон. Я впился взглядом в строчки, и по мере того, как я вчитывался в текст, мое благодушное настроение стремительно улетучивалось, уступая место ледяной тревоге.
В 17 верстах от Москвы.
16 августа 1725 года.
Царская карета, мерно покачиваясь на рессорах, безостановочно двигалась вперед. Ее сопровождала полусотня гвардейцев роты почетного караула — элитный, прекрасно вооруженный отряд, который, учитывая его выучку и функции, давно следовало бы переименовать в отдельное императорское охранное подразделение. Всадники шли плотно, цепко сканируя взглядами подлесок.
Тяжелая вереница телег обоза только-только начала выползать с просторного подворья большой почтовой станции, а царский поезд уже въезжал на дорогу, прорезавшую густой лес, больше похожий на заросший пролесок. Оставалось проехать какие-то три версты, и этот лес сменялся широкими, возделанными пашнями у самой Москвы — плодородными землями, которые по большей части принадлежали старинному роду Салтыковых.
Многие, наверное, надеялись, что государь соизволит остановиться у Салтыковых хотя бы на обед. Московское дворянство чувствовало себя обиженным, потому ждала хоть каких знаков внимания от царя. Для этого кортежу нужно было лишь слегка свернуть в сторону от тракта — главный усадебный дом поместья находился чуть севернее дороги, ведущей прямо в город. Пусть Салтыковы и впрямь являлись людьми в высшей степени знатными и сказочно богатыми, деля влияние с теми же Долгоруковыми, но самоцель визита императора в Москву была совершенно иной. Ему было не до праздных застолий.
Поэтому императорский поезд проследовал мимо. Он вообще не отличался той показной, избыточной помпезностью, которой славились, например, выезды на соколиную охоту отца нынешнего государя, царя Алексея Михайловича. В те времена дворцовое сопровождение насчитывало тысячи человек, и со стороны казалось, будто весь царский двор со слугами и челядью снялся с места и отправился в великий военный поход.
Нынешний император вел себя куда скромнее, предпочитая сухую прагматичность традиционному размаху. Позволить себе бессмысленные траты на один только парадный выезд, который за пару дней сожрал бы столько казенных денег, сколько хватило бы на обеспечение существования и полной боеспособности целой армейской дивизии на протяжении полугода, царь попросту не мог.
Карета шла мягко, без зубодробительной тряски. Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.
Внезапно — хотя для опытной гвардии, ожидавшей подвоха каждую секунду, вряд ли совсем неожиданно — из лесной чащи вырвалась толпа. Сперва мужики бежали молча, таясь в подлеске, но как только поняли, что обнаружены дозором, с истошным воем бросились во всю прыть. Они больше не скрывались. В руках у многих нападавших уже шипели и плевались искрами тлеющие фитили тяжелых чугунных гренад. Другие на бегу вскидывали оружие, останавливались на секунду и хладнокровно выцеливали царское охранение из новеньких тульских фузей.
— Пли! Пли! Пли! — раскатисто ударил залп.
Неожиданно для атакующих, гвардейцы не дрогнули. По фанатикам еще с расстояния шагов в сто ударил плотный, организованный свинцовый ливень.
Передние мужики, те самые, что уже замахнулись, готовясь метнуть смертоносные снаряды прямо в карету императора, рухнули как подкошенные. В гуще нападавших грянули первые, преждевременные взрывы от выроненных гранат, разрывая плоть. Но толпа людей с остекленевшими глазами даже не шелохнулась. Никто не побежал прочь, никто даже не задумался о том, что бегство еще возможно — они упрямо и страшно перли вперед, прямо на гвардейские пули.
Были среди них и те, кто получал тяжелые ранения, но словно бы не чувствовал боли. Фанатичная слепая вера и жгучая жажда мести за поругание старых традиций гнали их дальше. Если поначалу в глазах бегущих к карете полыхал ожесточенный адский огонь, то в момент смерти, осознавая, что жизнь уходит, они преображались: на их лицах расцветали жуткие, блаженные улыбки. Они умирали счастливо, в твердом предвкушении того, что земные муки окончены, а впереди их ждут райские кущи, обещанные наставниками старой веры.