Чтобы отвлечься от рвущегося наружу зверя, я решил переключить внимание на дела сыскные и затеял разговор с Иваном Ивановичем Неплюевым, который тихо стоял в стороне. И который был главным режиссером всего того, что сейчас происходило.
— Да как же так вышло, Иван Иванович? Вы ведь, почитай, еще даже не утверждены в своей новой должности, а лишь недавно направлены господином Девиером в Москву. Но уже смогли сориентироваться, пустить корни и сделать всё, что должно, а может, и куда больше, чем от вас ожидалось? — задумчиво протянул я, разглядывая его умное, цепкое лицо. — Еще и в Османской империи, так выходит, что своих людей заимели?
И как я вообще мог про него позабыть в суматохе первых дней? Да, в моей прежней современности этот человек в данный исторический отрезок еще не играл столь значимой роли. Я даже не подозревал, что он был назначен резидентом в Османскую империю и начал плести там густую агентурную сеть задолго до того, как мое сознание очутилось в этом суровом времени.
Из этого напрашивался логичный вывод: подобная блестящая инициатива исходила не от самого императора, а от кого-то из числа проницательных приближенных Петра Великого. Того самого Петра, чье могучее, но больное тело я теперь не по собственной воле занимал. Может Меншиков подсуетился?
А вот Антон Девиер о Неплюеве прекрасно знал. Именно глава Тайной канцелярии его оперативно выдернул и сразу же бросил на амбразуру, назначив руководить московским филиалом Тайной канцелярии. Хитёр, ох хитёр наш португальский еврей! Чутье его не подвело: поставил на это гиблое место исключительно правильного, нужного человека с мертвой хваткой.
Конечно, парадный Петербург, как новая столица и витрина империи, всегда представлял особый интерес для спецслужб. Но вот дремучая, старая Москва — прежняя столица, уязвленная, лишенная былого статуса и по-любому затаившая глухую обиду, — являлась настоящим рассадником крамолы. В плане зреющих боярских заговоров и тайной оппозиции она представляла угрозу куда большую, чем весь чиновный Санкт-Петербург вместе взятый.
— Ваше императорское величество, я готов служить Отечеству на том месте, куда буду поставлен, и делать это с особым тщанием, — твердо ответил он, почтительно склонив голову.
Глядя на него, в моем сознании вдруг яркой вспышкой прорезался жутковатый образ из будущего. Я словно наяву увидел, как этот благообразный человек приглашает на мирные переговоры непокорных старейшин башкиров в специально срубленную прямо посреди замерзшей реки избу. Те с достоинством заходят внутрь… и их тут же, без единого выстрела, хладнокровно топят в заранее подготовленной широкой проруби прямо под половицами. Да, именно таким безжалостным образом Иван Неплюев решал «национальный вопрос» в иной реальности, жестоко подавляя восстание башкиров где-то в начале сороковых годов. Будущий знаменитый основатель Оренбурга. Вернее, строитель нового Оренбурга, возведенного взамен того первого, что был дотла сожжен кочевниками. Он был жестким человеком.
И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.
— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.
— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?
Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.
Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.