— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.
Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.
— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.
Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.
Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.
«Ну ничего, — мстительно подумал я, разглядывая их постные лица. — Делать из них мучеников мы, возможно, и не станем. Мы сделаем так, что перед смертью они сами прилюдно отрекутся от всего, во что так слепо верили. Заодно и проверим истинную квалификацию моих палачей в застенках».
— Антихрист! — истошно выкрикнул мужик, облаченный, что весьма характерно, в выцветший зеленый кафтан преображенца.
Я прекрасно знал, что эта форма была старого, еще дореформенного образца, которая впоследствии претерпела немало изменений. Но в горниле Полтавского сражения русская гвардия воевала примерно в таких.
Именно к нему я и направил свой шаг. В его бегающих глазах я не видел того пустого, отрешенного фанатизма, что читался у остальных пленных сектантов. Там плескалась лишь животная, искренняя злоба, густо замешанная на трусости и иных низменных инстинктах. С настоящими фанатиками всё ясно: глаза у них стеклянные, рассудок наглухо замутнен, они не думают, а действуют исключительно как сломанные механизмы, в которые чья-то чужая воля вложила извращенные догмы и нарративы.
— Кто таков будешь? — тяжело нависнув над ним, спросил я.
— Ты… Антихрист! — злобно прошипел он.
Но меня на такой дешевой мякине не проведешь. Да, этот жалкий человек изо всех сил пыжится, пытается казаться непоколебимым и сильным — таким, каким отчаянно хочет видеть себя в собственных глазах. Но каковым по своей гнилой сути совершенно не является.
Голос его предательски дрожит, тело бьет крупная дрожь, а взгляд — беглый, затравленный. Он то и дело косился на суровых драгун, которые, судя по всему, уже успели пару раз от души приложиться тяжелыми мушкетными прикладами по его бунтарской физиономии. На щеке виднелся отпечаток сапога.
— Ну что ж, думаю, этот словоохотливый малый нам всё в подробностях расскажет. Сперва приложите его каленым железом прямо к седалищу, потом загоните каленые иглы под ногти. А потом… — я выдержал зловещую театральную паузу, задумчиво потирая подбородок.
Что же такого поистине унизительного, от чего он в ужасе сломается и тут же начнет петь соловьем, можно посулить этому «борцу за веру»?
— В бараки его! К мужеложцам! Пусть пользуют, как бабу! — безжалостно рявкнул я.
По ошарашенному лицу Корнея было отчетливо видно, как у него на языке вертится резонный вопрос: дескать, батюшка-государь, да где же мы в нашем лагере этих самых мужеложцев-то найдем, их же, чертей поганых, днем с огнем не сыщешь? Но мой верный денщик вовремя прикусил язык. Он быстро сообразил, что я то ли так мрачно изволю шутить, то ли просто виртуозно играю на натянутых нервах этого сломленного дезертира.
— Не нужно как бабу, что скажете делать, сделаю, но не нужно, — проблеял дезертир.
А в том, что передо мной именно дезертир, я был уверен уже на сто процентов. Причем, скорее всего, из тех подлецов, кто малодушно сбежал в самые черные дни, прямо перед битвой под Полтавой. Страх тогда в рядах стоял липкий, первобытный. Я и сейчас, когда время от времени осторожно обращаюсь к памяти своего реципиента, вновь и вновь проживаю те тяжелые дни, явственно ощущая, какое колоссальное напряжение и отчаяние разрывало Петра.