— А это уже моё государево дело. Есть одно крайне болезненное место для английского короля, которое находится здесь, рядышком, в Европе. Туда мы при нужде и посуху дойдем, без всякого моря, — хищно осклабился я.
А затем вовремя одернул себя. Понял, что нужно бы немного сбавить обороты. Показать, что я могу быть не только пугающе Грозным, но и милостивым, ценящим ум правителем.
— А ты, я смотрю, купец, в политике-то изрядно разбираешься, — хмыкнул я, прищурившись и с интересом глядя на Фатьянова. — Смотри у меня, заберу с собой в Петербург да назначу своим министром по делам иноземным!
Тот так и опешил, не понял шутки. А его рука сама собой потянулась перекреститься. Да сделал он это по привычке — истово, двумя перстами. А потом вдруг опомнился, побледнел и торопливо осенил себя уже правильным, никонианским троеперстием.
— Крестись, как хочешь, — примирительно, но веско сказал я. — Главное — страну люби, других не обижай, да и меня почитай как отца родного.
Я сделал многозначительную паузу. Удивление от таких крамольных, вольнодумных слов, прозвучавших из уст самого императора, было абсолютным. В повисшей тишине было слышно лишь, как тяжело дышат тучные купцы.
— И спасибо вам, люди торговые, что вовремя предупредили меня о готовящемся покушении, — сухо добавил я.
Собравшиеся раскольники нервно заерзали и стали коситься друг на друга, безмолвно обличая во взглядах: кто же это сделал, кто же оказался тем самым предателем? Полагаю, эти далеко не глупые, тертые жизнью люди быстро пришли к неутешительному выводу, что у каждого из них теперь рыльце в пушку. По крайней мере, если считать донос о готовящемся цареубийстве предательством веры. А вот я, разумеется, считал это прямым исполнением священного долга перед Отечеством. И передо мной лично.
— Знаю я, что вы своими немалыми деньгами общины старообрядческие втихую поддерживаете. Без вас многие бы уже и померли, — я слегка повысил голос, чеканя каждое слово. — Так вот, слушайте мой наказ: будем мы менять отношение к людям вашей веры. Но если нынче от кого-то из ваших вновь всплывет подобная угроза, если найдутся те, кто мириться с империей не собирается — всех под нож пустим, без жалости. Доведите это до умов в своих общинах. И хватит уже прятаться по подвалам! Стройте церкви — не старого обряда, а общего нашего, православного. Хотите там двоеперстием креститься — креститесь. Хотите писать имя Иисуса с одной буквой «И» — пишите. Бог один.
Я был слишком измотан, чтобы проводить еще больше времени за душеспасительными беседами с купцами. Да и предстояло еще посмотреть в глаза тем реальным заговорщикам, которые стояли за этим очередным эпизодом покушения на мою жизнь.
Интересно, последним ли? И так ведь — сплошное разочарование. Ладно бы это шведы какие-нибудь, или турки с крымскими татарами покушение подготовили. Там всё предельно понятно: с ними у нас, считай, война — если не горячая, так уж точно холодная. Но вот свои-то? Неужели люди еще не увидели, не прочитали в тех же газетах, неужели не пошли по городам и весям слухи, что я начинаю грандиозные, бурные реформы?
Что в армию теперь идти не страшно, а почетно и выгодно. Что через десять лет службы ты можешь выйти совершенно другим человеком — свободным, обеспеченным, крепким собственником. Таким вот, как в будущем сказали бы, фермером. Что уже вышел мой строгий указ, запрещающий продавать крестьянские семьи, разделяя их, отрывая детей от родителей. Теперь — только всей семьей.
И ведь это был лишь первый, осторожный пробный шаг. Я просто пощупал общественность на предмет того, как она отреагирует, если я аккуратно залезу в самую сложную, самую болезненную проблему империи — крепостное право. И что же? Проглотили. Молчали. Я не намерен считать жалкий ропот кучки закоснелых аристократов или того архиерея, который метил в патриархи, но с треском пролетел с назначением, за глас народа. Это не системный протест помещиков. Настоящего протеста пока нет. А значит, будем уверенно идти дальше.
…Кремль, конечно, — вековой символ России. Но въезжая вечером через Спасские ворота, мне прямо-таки физически казалось, что меня обдало затхлым сквозняком того самого старого порядка, который, скорее всего, мой предшественник в этом теле просто сломал через колено.
Поздно было уже что-то кардинально менять и возвращать. Откат обратно к исконно-русской старине теперь мог быть разве что частичным, сугубо поверхностным — как элемент дворцовой моды. Вместе с тем, Россия вполне могла пойти по собственному, уникальному пути. Взять тех же поляков: у них в одежде и в собственных шляхетских традициях сохранилась масса самобытности. Нельзя сказать, что они вдруг взяли и слепо, подчистую переняли европейскую культуру. Нет, строптивый сарматский дух в них пляшет до сих пор, и они этим кичатся! Одеваются на польский манер, лишь выборочно внедряя некоторые удобные элементы из западной моды, но никак не наоборот. А вот у нас так изящно не получилось. Рубили сплеча.