Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело — терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое — скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.
Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом — крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, — сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.
Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.
— Настоящий помазанник Божий на престоле! — говорили в кабаках.
— А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, — обличал другой любитель поговорить.
— Да когда то было, — отмахивался первый.
— Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, — присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.
И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.
Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.
С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.
Самое то для русского человека.
И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.
Вышло наоборот. Тяжелое лезвие с глухим стуком перерубило позвоночник, мгновенно оборвав жизнь. Как бы невзначай произошло, словно бы палач ошибся. Но Ванька не мучился. А то, что рубили потом — было уже просто кусками плоти, данью букве приговора.
Следом за ним на плаху взошли монахи-расстриги. И вот именно к ним относилось то леденящее душу обвинение в колдовстве и служении Сатане, которое сейчас шепотом передавали из уст в уста по всей Москве.
— Лапы жаб, хвосты крыс… иные предметы были найдены, яды в превеликом числе… — зачитывал расширенный выводами следственной комиссии приговор.
Не было жаб, крыс, чего-то еще. Яды нашли, это да. Но и только. Вот только кто докажет обратное? Разумеется, этот «тайный слух», что монахи врали людям, а были приспешниками лукавого, был ювелирно запущен в кабаки и на рынки агентами Тайной канцелярии.
Психологическое обоснование жесткого курса никто не отменял. Старообрядцы и без того не славились милосердием: жили отшельниками, смотрели волками, люто ненавидели всех, кто не разделял их догматов — даже тех, кто крестился двумя перстами, но отказывался браться за вилы.
Эта угрюмая, фанатичная закрытость сыграла мне на руку. Народ с готовностью поверил, что в лесных скитах творится кощунство и приносятся жертвы дьяволу. Идеальная пропаганда. Еще и в газете написано будет. И в церквях об том станут говорить настоятели. Так что поверят, никуда не денутся.
Старообрядческие вожаки принимали смерть… нет, не стойко. И об этом я позаботился. Их накачали средствами…
— Всем вам гнить, гореть в огне… — кричал один бесноватый.
Он дергался, смеялся, вел себя неадекватно. И складывалось впечатление, что все это происходит потому, что священник не перестает осенять его крестом.
Опять я ударился в спектакль. Но такие зрелища люди запомнят точно.
— А я бы всё семя Долгоруких под топор пустила, — глухо сказала Маша, когда мы уже покинули площадь. Карету потряхивало на неровной московской мостовой. — Как они вообще посмели на тебя руку поднять?