Желая спасти свою шею, Линдси рассудил, что лучшего укрытия, чем дикая, неведомая Россия, ему не найти. Здесь его точно не достанут ни лондонские констебли, ни королевский суд. Именно поэтому Чак, в отличие от одурманенного ромом Снайдера, подписал этот дьявольский контракт с «Русским золотом» в трезвом уме и совершенно добровольно.
Но оба они — и прожженный морской волк, ненавидящий море, и беглый лондонский авантюрист — даже в самых страшных кошмарах не предполагали, насколько чудовищно необъятна эта империя и какой ледяной ад ждет их впереди.
— Поднимай этот сброд! Выступаем! — разорвал гул голосов зычный крик гвардейского сержанта.
Застучали приклады, заскрипели тяжелые колеса обозных телег, груженных провиантом и каким-то железным инструментом. Колонну обманутых искателей удачи грубо согнали в походный строй. Снайдер закинул за спину свой тощий узелок с жалкими пожитками и тяжело зашагал вперед, окруженный плотным кольцом вооруженного конвоя.
Сначала их путь лежал через сам Петербург. Столица Российской империи подавляла англичан своим мрачным, холодным величием. Ветра, холодные воды бесчисленных водоемов, закованные в серый гранит, и пронзительный ветер, гуляющий по непривычно широким проспектам, заставляли съеживаться от первобытного страха. Редкие прохожие провожали бредущую в окружении солдат толпу чужеземцев тяжелыми, совершенно равнодушными взглядами.
Но настоящее осознание беды начало подкрадываться к Уильяму чуть позже, когда каменные строения поредели, а городские заставы остались далеко позади. Мощеные улицы сменились раскисшим, вязким земляным трактом, серой лентой уходящим куда-то за горизонт. По обе стороны от изрытой колеи стеной встал глухой, бесконечный лес — темный, сырой, дышащий сыростью и гнилой листвой. Деревья здесь были совершенно не похожи на аккуратные, прореженные английские дубравы; это была дикая, первозданная чаща, от которой веяло скрытой угрозой.
Чак Линдси, громко шлепая стоптанными башмаками по лужам, все еще пытался бодриться.
— Вот увидишь, Уилл, неделька-другая легкой прогулки на свежем воздухе, и мы будем на месте! — болтал он, потирая замерзшие ладони. — Зато не на корабле, верно? Земля под ногами!
Снайдер промолчал, плотнее запахивая куртку. Он поймал насмешливый взгляд конвойного, шагавшего по краю обочины. Русский солдат, обветренный, с густыми усами и глубоким шрамом на щеке, сплюнул себе под ноги. Он явно услышал бодрый тон Чака. Солдат похлопал по длинному стволу своего мушкета, покачал головой и хрипло рассмеялся, широким жестом руки указывая на бескрайнюю полосу леса, уходящую в туманную даль.
Уильям не знал ни единого слова по-русски, но в этом снисходительном смехе и взмахе руки он безошибочно прочитал суровый приговор: они будут идти вечно. И живыми до этого проклятого Миасса дойдут далеко не все.
Бахмут
20 мая 1725 года
— Бах! Бах! Бах!
Тяжелые, сотрясающие саму землю разрывы турецких ядер разорвали в клочья короткую, казавшуюся почти нереальной тишину. С бревенчатого потолка избы на стол посыпалась сухая земля. Генерал Иоганн Бернард фон Вейсбах глухо чертыхнулся, послав на своем родном немецком языке и турок, и татар, и это пекло так далеко и глубоко, как только позволяло его не самое благовидное воспитание.
Он со стуком отставил глиняную кружку с недопитым квасом. Генералу полюбился этот местный напиток. Удушающая, липкая жара стояла такая, что без обильного питья можно было легко поймать тепловой удар прямо в седле. Солнце выжигало степь, превращая воздух в дрожащее марево.
Дверь с грохотом распахнулась. В избу, задыхаясь, вбежал Роман Шидловский — сын атамана, полковника Изюмского полка, которого Вейсбах недавно отправил с депешей к императору. Лицо есаула было черным от пороховой гари, мундир на плече пропитан свежей кровью.
— Что там? — хмуро спросил генерал, поднимаясь из-за стола.
— Татары пошли на очередной приступ, ваше превосходительство! Опять прут! — хрипло выдохнул Роман Лаврентьевич Шидловский.
Это был старший сын Изюмского полковника, а еще и одновременно богатейшего человека не только Изюма, но и Харькова, да всей Слабожанщины. Но они и воевали, не почили на своих богатствах.