Прошел: было бы жюри – высший бал за скорость, высший бал за технику, полбалла за артистизм. За прыжок от угла дома в переход, в безопасность, в метро.
Теперь в московском метро нет турникетов. Коммунизм. И, вероятно, полная электрификация. Стрельцов был не большим любителем этого вида транспорта, но спускаться под землю приходилось довольно часто. Ни одного служащего – все работало само, служебные двери либо наглухо заварены, либо распахнуты настежь. Правда, и за открытыми дверями ждали бетонные стены, неизбежно смыкающиеся в тупик, – и больше ничего. Только бетон – сверху, снизу, по бокам. Антону казалось, что раньше в метро не было, просто не могло быть такого количества помещений, этих тысяч дверей, ведущих в никуда, словно специально созданных для любителей искать, бродить…
Эскалаторы жили своей отдельной жизнью. Каждый раз нужно постараться понять, чего ждать. Когда-то Антон пытался разобраться, наблюдая за самой лентой. Позже понял – наблюдать нужно за пассажирами. И не так уж важно, что лента вниз и лента вверх могут себя вести абсолютно по-разному. Так голосовые связки работают, даже если человек молчит. Можно осипнуть напрочь, просто послушав, как другие кричат. Едущие вверх против воли прикладывают к себе все то, что случается с теми, кто едет к ним навстречу. И сегодня был явно нелучший день – сходившие с эскалатора, в основном контрактники, сильно напоминали бегунов-марафонцев, только что пересекших финиш, – силы кончились, и воли к движению уже тоже нет, не нужна больше.
Стрельцов выдохнул и в одно движение запрыгнул на лестницу, бегущую вниз. Вначале рука зацепилась за перила, и только потом ноги коснулись резиновых ступеней. Эскалатор шел чуть быстрее обычного. Сначала. После трети пути ускорился, стал выгибаться, сразу почти незаметно, понемногу, пока не оказалось, что спуск прекратился, ступени спрятались, резиновая лента неслась прямо вперед, чтобы потом, почти под углом девяносто градусов, обрушиться вниз.
Удержался, вцепившись в поручень. Секунд десять до того момента, когда девяносто градусов превратились в сорок и можно было снова встать, а не висеть на резиновой кишке, гадая, что случится раньше – эскалатор успокоится или руки ослабнут?
Напоследок эскалатор резко ускорился, когда Антону не хватало какого-то метра до схода на платформу. Не сошел – вылетел. Грех жаловаться – руки болят, а так – ни царапинки. Вверх обычно без приключений поднимает, так что дальше будет легче.
Стрельцов едва успел отойти, когда на гранит платформы одно за другим вынесло два тела. Контрактник и то ли торговец, то ли турист-дикарь, видно, не удержались где-то на спуске – тела ехали до платформы уже без сознания. Стрельцов не обернулся. Знал – этим уже не помочь. Два человека за его спиной медленно погружались во вдруг ставший мягким и податливым гранит, и неважно – живы эти двое или нет, если и живы, то ненадолго – на двести сорок секунд.
Метро до сих пор Антона не подводило. Скорее всего, дело было в происхождении – ребенок большого города, он с детства чувствовал себя частью монстра. В шесть лет было важно ехать в вагоне не держась, сходить с эскалатора не глядя, узнавать о приезде поезда по только-только наметившемуся запаху смолы, пропитавшей шпалы, – поезд выдавливал впереди себя по туннелю воздух, наполненный этим ароматом странствий…
Сейчас питерское метро уже не казалось клоном московского, и глупых фантазий о том, чтобы сесть на станцию в Москве, а выйти в Питере, уже не было. Круглых вагонов с круглыми непрозрачными плафонами – какой-то странной тоски советского дизайнера по идеальной женской груди, которые оставались молочно-белыми, пока не горели, и выстраивались десятками огненных сосков, стоило машинисту зажечь свет, вагонов, в каждом из которых висело две изящные трости – стоп-крана и аварийного открывания дверей, и, кажется, вручную окрашенных стен, вдоль которых устроились – так и хочется сказать литерные – диваны с мягкими подушками… такого в Питере уже нет. В подземельях Северной столицы все квадратное, пластиковое, легко моющееся, составы – один большой вагон, выгибающийся гармошками, каждый запросто наберет пассажиров на пол-«Титаника». В Москве поезда, кажется, даже еще постарели, новые сгинули, каждый изгиб стальных перил в вагоне тянет на премию за изысканность форм, каждый – будто из учебника по топологии.