Вместо долгожданного обморока к Антону пришло знание. Так же, как десятки раз в приюте, он постарался сделать то, что только и получалось у него как надо из всего курса восточных практик, которыми их пичкали. Он медленно, но верно отключался от внешних раздражителей. Его веки были открыты, но он уже ничего не видел. Он забыл, где он и почему, что с ним. Осталась только боль. Он попытался забыть и о ней. Перестать чувствовать. Но, чем сильнее он пытался уйти от нее, тем ближе она становилась, и тогда Антон Стрельцов сделал то, чему его никогда не учили, но к чему готовили. Он понял, что эту боль не нужно отталкивать. Нужно войти в неё, стать ею.
Теперь – он достиг нужного состояния. Ни разу во время практик в приюте ему не удавалось настолько уйти от внешнего. Все было просто: боль – это и есть он, ее бесполезно отталкивать – только взять…
Антон не знал, сколько прошло времени. Он снова дошел до края и, кажется, сделал еще один шаг. А потом вернулся в здесь и сейчас.
Его веки, такие же обездвиженные, как и все тело, вдруг ожили и закрылись. Боль не стала слабее – она была близкой, она стала всем, что еще оставалось у него, Антон цеплялся за неё. Антон нанизался на неё, стал ею и поднял руки. Еще через секунду он снова открыл глаза, на этот раз по своей воле.
Воронин замер. Антон не должен был двигаться, не должен был даже пытаться сделать что-то. Стрельцов обязан был только страдать.
Падший больше не скалился. Боль прильнула к Антону, просочилась сквозь и осталась прирученной, не страшной, другой. Кто-то поселился в его теле, и этот кто-то сейчас хотел только одного, хотел остро, до боли.
Стрельцов встал. Лицо падшего пошло вниз, будто уехало на лифте. Кабинет Воронина показался ему меньше, даже ширма стала ниже, достаточно было приподняться на носки, чтобы заглянуть за нее. Он протянул руку к бывшему карандашу, и змея, как любимая зверушка, скользнула по руке и удобным воротником устроилась вокруг шеи.
Антон шагнул мимо Воронина – оставил падшего за спиной, чего не делал никогда. Его влекло к Марианне. Так ребенок тянется через стол к сладкому. Это было так просто – притянуть её к себе, держать у груди, не давать ей шевельнуться и пить… Он жадно пил, прямо через грудь впитывал существо… Было просто снова отбросить уже не Марину и не Марианну – пустую оболочку.
Воронин вдруг оказался слишком медлительным. Он не успел ничего – лишь увидел, как Марианны не стало.
Антон почти без усилий притянул к себе падшего. Боль снова проснулась, боль снова хотела втянуть в себя… Антон держал демона – ни костей, ни мышц – оболочка, под оболочкой – шарики ртути – поймай, если сможешь. Воронин бы выскользнул, если бы Антон его только держал, но Антон продолжал насыщаться – втягивал грудью, ребрами, всем нутром… Прижимал к себе, как никогда не прижимал любимую женщину, тянул в себя, тянулся навстречу. Рот падшего кривился, пузырился, пытался крикнуть, наконец выплюнул, прошептал:
– Ты мне должен.
Боль исчезла. Спряталась где-то далеко, не испугалась – ушла, чтобы вернуться в следующий раз. Падший шипел:
– Ты мне должен, Антон, кем бы ты ни был. Ты не можешь меня убить.
Глава двенадцатая
Пол, стены, потолок
Достаточно посмотреть любой блокбастер, чтобы понять: лифт – это средство защиты, а не передвижения…
Адреналин все не выходил из организма директора. Ефим Маркович нарезал круги по кабинету, никак не находя себе места для посадки.
Кривому надоело наблюдать за перемещениями директора, и он принялся изучать книжные корешки в ближайшем шкафу. Ни одного слова на русском.
– Когда ты спросил, что привез, я тебе ответил – часть целого, так?
– Так.
– И ты, конечно, подумал, что тебе просто не ответят. Так?
– Вы сегодня просто мысли читаете.
– Твои нетрудно, надо просто немного прищуриться – у тебя все на лбу выступает… На чем я остановился?
– Часть целого.
– Точно. Все началось еще при моем отце. Он основал этот приют.
– Я думал…
– Да, конечно, здесь был приют задолго до моего отца, но к тому моменту, когда моя семья его купила, здесь были только стены и дыры в этих стенах. В один прекрасный день мой отец начал ремонтировать приют и строить Лифт. Лифт с большой буквы «Л».
– Какой-то особенный?
– Да. На самом деле я не вполне уверен, что его можно назвать лифтом, – скажем, слово «подъемник» ему подошло бы больше, но так уже сложилось. Когда отец построил лифт, он спустился на нем, чтобы начать строить машину.