-- Поздравляю, Филип, ты выдержал испытание, -- торжественно объявил крестный. -- Можешь продолжать веселиться и выбрать себе спутницу на ночь, вряд ли тебе откажет хоть одна. Только, пожалуйста, не начинай уж очень откровенно лапать замужних дам в присутствии их мужей.
-- Продолжать веселиться? -- в голосе Филипа звучала насмешка. -- Я бы больше веселился сегодня вечером, таская камни. А дам я не лапаю, я с ними сплю.
-- Делай с ними что хочешь, только избавь меня, пожалуйста, от красочных подробностей, -- поморщился Правитель. -- И что за чушь болтаешь насчет камней? Мне казалось, ты вел себя очень непринужденно.
-- Чего только не сделаешь, когда от этого зависит твоя жизнь.
-- Ладно, не драматизируй!
-- Можно мне уйти спать? -- Филипу не терпелось оказаться наедине с единственной женщиной, которая его в данный момент интересовала.
-- Как, ты будешь спать один? -- Правитель не скрывал удивления.
-- Да, один. Я уже говорил, крестный: вашими стараниями и молитвами в женщинах больше не нуждаюсь.
Молодой человек смотрел с чуть заметной ироничной улыбкой. Крестный не счел нужным прятать свой сарказм:
-- Неужели? -- с подчеркнуто наигранным удивлением спросил он. -- Как-то не верится. Столько лет не мог и дня без них обойтись, еще месяц назад чуть ли не истерику мне устраивал, а теперь как отрезало?
-- Вам не угодишь, ваше величество!
Филип непритворно нахмурился. Правитель с подозрением взглянул на него, но не смог ничего разглядеть на бесстрастном лице крестника.
-- Почему ж тебе было так трудно на балу, как ты пытаешься показать?
-- Опасался, что либо какой-то мой жест или слово могут быть неверно истолкованы, либо ваша дочь выкинет что-нибудь.
-- Ну, все прошло отлично, я доволен вами обоими, -- заявил Правитель. -- Скажи-ка мне еще вот что: как тебе моя дочь?
-- Молва не преувеличивает: она удивительно красива, как картина или статуя.
Правитель хмыкнул, вспомнив, как Евангелина примерно в тех же выражениях восхищалась Филипом.
-- И я вам очень благодарен, -- продолжил молодой человек, -- что вы позволили ей надеть такое платье: меня теперь не будут смущать греховные мысли о том, как же она выглядит голой.
-- Попридержи язык, щенок, и прекрати улыбаться этой своей улыбочкой! -- почти сорвался на крик Правитель.
-- Простите, крестный.
Филип опустил голову. Лицо его выражало сожаление, но в душе он был очень доволен, что хоть как-то сумел отомстить Правителю за выставленную на всеобщее обозрение Ив.
-- Отправляйся спать. Я вижу, у тебя еще осталось кое-что в штанах. И не забывай, Евангелина не про тебя!
Филип молча поклонился и вышел. Когда он пришел к себе, девушка уже ждала его в спальне, все еще одетая в бальное платье.
-- Ив, сними это, или я к тебе не притронусь, -- он окинул ее тяжелым взглядом.
Она была недовольна, но подчинилась.
-- Я так и знал, что под ним ты голая.
Он остановился на полпути к кровати.
-- Мне уйти? Будешь спать один, как и сказал старику?
-- Подглядывала? Ну-ну.
Она ничего не ответила, подняла с пола платье и стала расправлять, чтобы надеть. Филип смотрел на нее почти с отвращением. Он понимал, что ведет себя глупо и несправедливо по отношению к ней, но ничего не мог с собой поделать. Вдруг он заметил на ее попке несколько темных пятен.
-- Что это у тебя? -- спросил он срывающимся голосом.
Она нехотя повернулась к нему.
-- Где?
-- Сзади.
-- Сзади? -- она помахала за спиной рукой, ничего не поймала, потом сообразила, о чем он. -- А, наверное, уже стало заметно. Ты про синяки?
-- Да. Откуда они?
-- Пообжималась в уголке с парочкой бывших дружков, после того как старик отправил меня спать, -- она с вызовом взглянула на Филипа.
Он сразу понял, что это за тон.
-- Не разговаривай со мной как со своим отцом!
-- Откуда ты знаешь, как я с ним разговариваю?
-- Догадался. Уже не первый месяц общаюсь и с ним, и с тобой, -- он подошел к ней, взял за руку, сел на кровать и притянул девушку к себе на колени. -- Так откуда синяки? -- спросил он мягко.
Ив обняла его, уткнулась в плечо и всхлипнула.
-- Только, пожалуйста, не плачь, прости меня, я был дураком со своими придирками. -- Он прижал ее к себе и стал гладить по голове. -- Это глупо, я понимаю, но мне невыносимо, когда кто-то видит тебя такой, какой ты бываешь здесь, со мной...
-- Ш-ш-ш, дурачок, такой меня не видел и никогда не увидит никто. Ты первый и единственный разглядел настоящую меня. И хочешь ты именно меня, а все остальные вожделеют лишь тело.
Ив запустила руки ему в волосы и поцеловала. Столь нежной она, пожалуй, еще никогда с ним не была. А ее слова звучали почти как признание в любви... Он с трудом сдерживался, чтобы не стонать от сводящих с ума ласковых прикосновений. Ни одна женщина к нему так не прикасалась... И он не знал, чего больше желает сейчас: подмять ее под себя и попытаться вырвать настоящее признание в ответ на его бешеную страсть или застыть недвижным молчаливым камнем и просто наслаждаться касаниями ее губ, рук, волос... Она положила конец его блаженству и колебаниям, спросив:
-- Ты действительно хочешь знать про синяки?
Он кивнул, с трудом переводя дух. Ну и ладно, не надо никаких признаний. Ни к чему хорошему они не приведут.
-- Это одна из причин, по которым я ненавижу эти балы, -- проговорила она. -- Сам видишь, какие свободные здесь нравы. Ущипнуть даму за выступающие части тела или засунуть руку в какую-нибудь ложбинку считается в порядке вещей. Дамы, впрочем, тоже не отстают. Тебя не за что не пощупали?