Всё это не вызвало во мне никакого отклика, словно принадлежало незнакомцу. Может, так и было? Может, на мне была чужая одежда?
Сбитый с толку, я стал осматривать комнату. К моей досаде, она оказалась пуста. Никаких признаков, что здесь кто-то жил. Обследовал дверь. Это была тяжелая конструкция со штырями по периметру и окошечком в центре, которое прикрывала металлическая шторка. Должно быть, комната предназначалась для того, чтобы кого-то в ней надежно запирать.
На всякий случай я попробовал вставить найденный ключ в замочную скважину, но он не подошел. Я попытался открыть соседнюю дверь, но она также не поддалась. Вой из тупика не унимался, сильно действовал на нервы — от него начинала зудеть кожа на руках, шея, спина.
Тогда я решил примерить ключ к гладкой двери в конце коридора. Мой расчет состоял в том, чтобы открыть ее и заткнуть неведомое нечто, которое никак не хотело затыкаться. Не самый разумный план, но требовать разумности от кого-то с разбитой головой тоже не самая разумная идея.
Так или иначе я не успел. На полпути меня остановил шорох, донёсшийся с лестницы. Я обернулся и успел заметить кого-то на первых ступенях. Он задержался всего на пару мгновений и скрылся в проходе: были слышны удаляющиеся быстрые шаги. Я успел разглядеть только то, что это был кто-то очень маленького роста. Возможно даже ребенок.
Что делать, если не знаешь, где оказался и видишь убегающего ребенка? Конечно же, бежать за ним.
Уже на первом лестничном пролете я с отвратительной ясностью осознал, что переоценил свои возможности. Бегать ноги отказывались категорически. Угрожающе запульсировала вена на виске. Но я упрямо продолжал подъем, хоть уже и не слышал никаких шагов.
Лестница состояла из пролетов, повернутых друг к другу под прямым углом. Ламп тут не было, уже за первым поворотом стало так темно, что двигаться приходилось на ощупь. Я обследовал каждый этаж, в основном натыкаясь на запертые двери. Пару раз останавливался, чтобы приложится лбом к холодной стене и с прежним упорством продолжал подъем. На третьем или четвертом этаже обнаружил открытый закуток, в котором лежали то ли муляжи, то ли протезы ног и рук разной длины. Этажом выше снес столб из поставленных друг на друга коробок.
Чем выше я поднимался, тем теплее и приятнее становился воздух. Наконец впереди забрезжил тусклый свет. Я минул последний проем и оказался в большом помещении сложной формы. Здесь было не так светло, как внизу. Всё свободное пространство занимали хаотично расставленные шкафы и столы, на которых громоздились кипы бумаг, тихо переливались стеклянные приборы всех возможных вариаций, лежали металлические инструменты, камни, банки, провода и прочий рабочий хлам. И ни одной живой души. Ребенок как сквозь землю провалился.
Место выглядело обжитым, но покинутым. Я почувствовал себя здесь очень неуютно, но решил пройти внутрь. С порога чуть не наступил на битое стекло. Бардак тут царил невообразимый. Я взял лист с ближайшего стола. На нем был схематично нарисован человек в анфас и профиль, вокруг которых теснилось множество приписок корявым, смутно знакомым почерком. Я полез в карман за запиской, чтобы сравнить.
— Это не то, что ты думаешь.
Я чуть не подпрыгнул, впервые с момента пробуждения услышав чей-то голос. Быстро обернулся. За мной, отгороженная от входа шкафом, стояла девушка. Она была в несоразмерно большой рубашке и мешковатых штанах. Кудрявая, взъерошенная. Очень бледная. Смотрела прямо на меня, держа в одной руке кружку, другой сгребая раскиданные бумаги на столике позади, видимо, намереваясь спрятать их за спину.
— Я просто пришла за чаем, — она подняла кружку повыше, как бы демонстрируя доказательства. — В доме ничего не осталось. А шкаф уже был открыт.
Прикрывавший ее шкаф был распахнут, а его дверца болталась на одной выгнутой петле. Наверное, мне стоило как-то на это отреагировать, ведь девушка смотрела на меня, выжидающе подняв брови. Я не знал, чего она хочет, видел ее впервые в жизни. На всякий случай я закивал. Эффект оказался обратным. Она нахмурилась, во взгляде появилось подозрение.
— А что у тебя с лицом?
Я пожал плечами, но сам ощутил, как это было неловко.
— Так, — она вдруг отступила на шаг, обнажив горку так и сяк сложенных листов бумаги, и грозно ткнула в мою сторону пальцем. — Давай ты всё-таки что-то скажешь, и мне не придется принимать меры. Я этого не люблю.