Бернардо воинственно выпятил грудь и надул щёки, весьма похоже изображая солдат из гарнизона.
- Солдаты забрали?
Бернардо кивнул, разыгрывая целую пантомиму. Из рассказа всезнающего, способного подобно пыли проникать в любую щель Бернардо выходило, что старик Игнасио не смог заплатить очередной внеочередной налог, которые так любит новый комендант, и солдаты конфисковали у старика единственное, что было ценного: его новую рыбачью лодку. Естественно, просто так подчиняться произволу властей старик не стал, пытался сопротивляться, за что получил удар хлыстом от коменданта.
- Вот оно что, - протянул я, невольно опуская руку вниз, где должен был находиться эфес шпаги. Должен был, но не находился, я же беспечный щёголь, не терпящий оружия. Ничего, наступит ночь…
Я так увлёкся планированием очередного появления Зорро (обязательно хлестнуть коменданта кнутом за старика Игнасио!), что не заметил, как мы добрались до миссии.
- Диего, мальчик мой, - падре Антонио, чьё изрезанное морщинами лицо напоминало вершину утёса, вышел из какой-то пристройки и направился ко мне, по пути поднимая руки для благословения. – Как я рад тебя видеть!
- Падре Антонио, - я коснулся губами тёплой, пахнущей сеном и солнцем шершавой руки священника, - рад видеть Вас в добром здравии.
- Хвала Господу и Пречистой Деве Марии, - кивнул падре, осеняя меня благословляющим крестом. – Ты вырос, мой мальчик, стал настоящим мужчиной. Отец, полагаю, очень гордится тобой.
- Сомневаюсь, - я криво улыбнулся, исторгнув печальный вздох, - отец хотел бы видеть меня воином, а не учёным.
Прозрачные, словно осеннее небо, серые глаза падре Антонио сверкнули, но продолжать беседу на улице, где столпились почти все обитатели миссии, мудрый священник не стал, мягко похлопал меня по руке и пригласил в дом отдохнуть с дороги и разделить скромную трапезу. Бернардо поручили заботам воспитывавшемуся в миссии Фелипе, шустрому озорному мальчишке, про которого говорили, что у него пять пар рук и глаза на затылке. Обиженные многочисленными проказами мальчишки добавляли, что голова у него тоже не на том месте, на каком следовало бы быть, но лично я всегда считал парнишку очень сообразительным.
- Бернардо, Бернардо, - затормошил моего друга Фелипе, - а ты уже слышал про Зорро?
- Зорро? – я с удивлением повернулся к падре Антонио (нужно же узнать, что люди говорят, а то мало ли, может, в результате моей ночной вылазки комендант стал самым популярным человеком в городе). – Кто это?
Серые глаза падре Антонио опять сверкнули, но сказать священник ничего не успел, подпрыгивающий от распиравших его новостей Фелипе выпалил звенящим мальчишеским голоском, похожим на лай впервые выпущенного на прогулку щенка:
- Зорро – это защитник бедных и угнетённых, борец за справедливость, гроза неправедных судей и…
Резкая затрещина едва не сбила мальчика с ног.
- Придержи язык, парень, - прошипел метис Хуан, опасливо оглядываясь по сторонам, - не забывай, даже у стен есть уши!
- Плевать! – выпалил Фелипе, отбегая от метиса на безопасное расстояние. – Зорро не даст меня в обиду.
Угу, в самом худшем случае сам выпорю.
- Как говорит народная мудрость, на чудо надейся и сам не плошай, - падре Антонио взмахом руки прекратил начинающуюся перепалку и поманил меня за собой. – Идём, Диего, ты, верно, устал.
Я устало прикрыл глаза, изобразив слабую улыбку:
- Вы правы, падре, солнце так печёт…
- Где Вы солнце-то увидели? – опять вмешался неугомонный Фелипе. – Уж часа два как тучи всё небо заволокли.
Ещё один паршивец на мою голову! Точно выпорю!
- Такая духота, - простонал я, вытирая лицо платком. – А сколько пыли…
Падре Антонио хоть и выглядел немного удивлённым, спрашивать ничего не стал, наоборот, как радушный хозяин широко распахнул передо мной дверь. Есть такая примета: чем сильнее ты рад гостю, тем шире распахиваешь перед ним двери своего дома, только я не знал, что священники тоже следуют мирским обычаям.
Комнатка, в которую меня провёл падре Антонио, ничуть не изменилась за время моего отсутствия: те же массивные стены, на которых слабый раствор извести не закрывает грубых камней, а, наоборот, оттеняет их природный серый цвет, тот же низкий, угрожающе нависающий потолок. По замыслу строителя, это должно было навевать благочестивые размышления о тщетности бытия, но лично я всегда думал только о том, чтобы вовремя пригнуться и не стесать себе до кости кожу на голове. В углу по-прежнему растопырилось, словно просев от тяжести прожитых лет, узкое ложе, покрытое чистым белоснежным покрывалом с вышитыми на нём пёстрыми индейскими узорами. Над изголовьем ложа всё так же чуть поблескивало в неровном свете кособокого подсвечника, стоящего на столике, бронзовое распятие. Только на полу появилась широкая циновка, узоры на которой в точности повторяли узоры на покрывале.