- А на вторую половину ты кто?
- Чёрт его знает, - зло ответил Эстебан, и его серые глаза яростно сверкнули. – Разбойник, задравший подол моей матери… - парень осёкся и смущённо замолчал.
Эсперанса помолчала немного, а потом мягко погладила сеньора Рокхе по щеке:
- Знаешь, а я ведь тоже незаконнорожденная.
Эстебан крепко прижал девушку к себе, зарылся лицом в её пушистые, пахнущие солнцем и цветами волосы и пробурчал:
- А мне плевать.
Эсперанса, воспитанная в духе слепого следования правилам приличия и не привыкшая к подобной откровенности, смутилась, покраснела и поспешно задала вопрос, не дававший ей покоя:
- Почему ты хочешь уехать?
- Чтобы помочь Диего, - между чёрных бровей Эстебана, придающих его лицу несколько свирепый вид, пролегла мрачная складка. – Рано или поздно комендант поймёт, кто такой Зорро.
- А нам-то какое дело?! – сердито воскликнула Эсперанса и с детской обидой добавила. – Зорро мою клумбу растоптал.
- И спас мне жизнь.
- Когда это? – сердитой кошкой фыркнула девушка. – Что-то я не припомню столь благородного поступка сеньора Зорро!
- Это было ещё в Испании, - неохотно ответил сеньор Рокхе, погружаясь в воспоминания, которые рад был бы забыть раз и навсегда.
Эстебана Рокхе не просто так называли человеком сомнительного происхождения, на то были веские основания. Мать Эстебана, сеньорита Хуана, была древнего знатного рода, представители которого с давних времён верой и правдой, крестом и мечом служили государям, причём выбирали людей не только благородных (благородство и власть сочетаются плохо), но и щедрых на милости к своим соратникам. Стоит ли говорить, что к моменту появления на свет матушки Эстебана род мог похвастаться не только длинной родословной, но и весьма приличной казной, равной государственной казне какого-нибудь средневекового независимого города. Казалось бы, у девушки, выращенной в таких оранжерейных условиях, весь путь будет усыпан лепестками роз, но это оказалось совсем не так.
Как-то раз, когда Хуана возвращалась домой от своей престарелой тётки, на узкой заросшей травой дороге, которой пользовались лишь редкие путешественники да ещё горожане в дни больших торжеств, карету остановила разбойничья ватага. Возглавлял ватагу бывший управляющий, которого, и это Хуана помнила очень хорошо, били плетью, а потом выгнали из гасиенды за то, что он соблазнил горничную.
- Ну что, птичка, попалась? – усмехнулся разбойник, а потом махнул рукой своим подельникам. – Она ваша, парни. Можете делать с ней всё, что захотите.
Когда через сутки специально посланные на поиски девушки слуги обнаружили истерзанную и окровавленную Хуану в беспамятстве в придорожных кустах, все родные со слезами на глазах молили небеса лишь о том, чтобы бедняжка выжила. Спешно вызванный доктор сначала виновато прятал глаза, но с каждым днём его прогнозы становились всё жизнерадостнее. Молодой и здоровый организм пусть и медленно, но восстанавливался, у Хуаны появился аппетит, бледные впавшие щёчки зарумянились, а по губам нет-нет да и проскальзывала улыбка. О том, что с ней произошло, Хуана не помнила, а родные, движимые отчасти человеколюбием, а отчасти желанием как можно скорее забыть скандальную историю, и не расспрашивали. Жива осталась, и хвала милосердной Мадонне.
Хуана окрепла и встала на ноги, опять стала появляться на семейных вечерах, ездить, уже в сопровождении дюжих слуг, в гости и на пикники, с лёгкой улыбкой, в которой сквозила грусть, выслушивать пылкие серенады поклонников. Родные девушки вздохнули с облегчением, и вот тут-то над благородным семейством и разразилась очередная гроза: нападение разбойников, о котором все так старательно забывали, не прошло бесследно, Хуана забеременела и даже под страхом вечной гибели своей бессмертной души не смогла бы сказать, от кого из лесных насильников понесла. Родные спешно отправили Хуану в глухой монастырь, где несчастная и прожила в уединении и отчаянии до самых родов.
Точно в срок, под оглушительные раскаты грома на свет появился крепкий малыш, сразу же издавший такой пронзительный вопль, что принимавшая роды повитуха едва не уронила младенца на пол. Родные собирались отдать мальчика на воспитание в какую-нибудь семью, а то и просто подкинуть в монастырь или миссию, но Хуана разъярённой волчицей встала на защиту своего сына.
- Да пойми же ты, глупая, - заламывал руки отец, - ты перечёркиваешь себе всю жизнь! С таким… - мужчина брезгливо сморщился, презрительно махнул рукой на сладко спящего младенца, - тебя не возьмут ни в одну приличную семью!