У выхода на лестницу стоял милиционер, а рядом Жорка переговаривался с матерью и злобно поглядывал на вконец перепуганного Родика, который беспомощно жался к Севе. Мать Родика — худенькая, бледная, с удручённым видом — тихо сидела в уголке.
— Спасибо, что пришёл, так жутко, знаешь? — шептал Родик Севе на ухо. — Вон Жорка, так бы и растерзал меня! Какой я идиот, всё лето с ним болтался, слушал, раскрыв рот, а что получилось? До чего докатился! Хорошо, ты здесь, мне легче.
— Я просто с Фёдором пришёл. Долго он там в комиссии пробудет?
— Конечно, долго, раз свидетель по нашему делу. Жалко, Толю не вызвали, он бы сказал, что я не виноват! — проговорил Родик, ломая руки.
— Ещё чего! Больного малыша дёргать. Он же сказал, всё записали.
— Лучше бы сам пришёл. — Родик схватился за голову. — Всё кончено, пропала школа, пропала!
— Раньше бы учился как следует.
— И ты с выговорами, ну вот.
Открылась дверь, и женщина позвала Жорку с матерью. Родик проводил их испуганным взглядом.
— Теперь скоро и меня. Ох!
— Будет тебе, совсем распсиховался.
Родик сгорбился и замолчал. Минут через десять позвали его. Он зачем-то потряс Севину руку, точно прощался навсегда, потом набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и вслед за матерью скрылся за дверью.
Время тянулось, тянулось. Сева прошёлся вверх и вниз по лестнице и снова сел. Как решат насчёт растяпы? Чего он так цепляется за музыкальную школу? Подумаешь, какой пианист знаменитый…
Наконец вышли Жорка с матерью, Фёдор и Родик с ошеломлённым, улыбающимся лицом.
Жоркина мать вцепилась в локоть Фёдору и сказала:
— Нет, вы тоже ответите! Помяните моё слово, ответите!
— Пожалуйста, — сказал Фёдор, освобождая локоть. Но она обежала полукруг и впилась в другой рукав Фёдора. И продолжала во весь голос:
— Все ответите! За что моего ребёнка в прокуратуру?
— Вот так ребёнок, — покачал головой Фёдор. — Он совершеннолетний, и дело передают в прокуратуру. Вам же объяснили.
— Подумаешь, свитер! У Жоры их сколько угодно. Он пошутил.
— Вот так шуточки! Оставить пацана в одной майке! До сих пор лежит, перепугался как.
— Перестань, не надо. Пошли, — пробасил Жорка и увёл мать.
Вдруг Родик кинулся к Севе, обнял и, захлёбываясь, сказал:
— В школе оставят, оставят! Переэкзаменовка — пустяк, сдам, математика — ничего. Сам директор был, сказал, оставит, а Фёдор за меня так здорово! Всё прекрасно!
— Ненормальный, — определил Сева. — То всё пропало, то всё прекрасно. Не человек, а маятник.
Мать Родика вытирала глаза платком и застенчиво улыбалась. Фёдор подвёл к ней Родика и сказал:
— В последний раз мать огорчил. Ясно? И смотри мне. Как следует учиться не будешь, голову оторву. Это точно, так и знай.
Родик просиял ещё больше.
— Да чтобы я когда-нибудь пропустил хоть один день, да и вообще…
— Ну, то-то. — Фёдор нагнулся и зашептал Родику на ухо: — Знал бы, как теперь я жалею, что отлынивал в своё время от музыки! Не повторяй этой глупости. Понял?
— Спасибо вам, — сказал Родик. — Прямо огромное ещё раз спасибо.
Часов в девять вечера Фёдор возвращался домой. У подъезда, бессильно опустив плечи, стоял Родик. Он показался Фёдору ещё более тощим и унылым, чем всегда.
— Ну, что опять случилось? — недовольно спросил Фёдор. Он чувствовал себя усталым, а дома ещё много дела. Некстати явился этот нудила.
— Простите, Фёдор, надоел я… Но мне вот как необходимо поговорить!
— Нельзя ли в другое время?
— Можно, конечно; если вам некогда, то я потом. — Родик попытался улыбнуться.
— Ладно, пошли. Только ненадолго.
Родик ждал на лестнице, пока Скиф шумно здоровался с Фёдором, и решился войти в квартиру только после того, как его обозвали нервной дамочкой и трусом.
А незачем было волноваться. Скиф мельком взглянул на Родика, чихнул и заскрёб лапой штанину Фёдора.
— Есть хочет. Извини, друг, запоздал с твоим обедом. Ничего, наверстаешь! — Фёдор похлопал Скифа по спине. — Так что тебе, Родька, выкладывай по-быстрому.
— Вы понимаете… не с кем посоветоваться, никого у меня, кроме вас!
— Вот те на! О чём же советоваться?
— Как бы это сказать… я не в смысле учёбы сейчас, а как мне стать… ну, знаете, таким человеком, настоящим! Чтобы сила воли и прочее…
— Ну, брат, такое сразу не решишь! Да и что я, в самом деле, профессор? И чего это тебе загорелось к ночи?
— Не могу больше себя таким видеть! Хожу — и противно самому! — сказал Родик, ломая руки. — Как мне жить дальше?
— Вот что, — мягко проговорил Фёдор. — Наладится. Главное, ты сам захотел. Знаешь что? Масса дела, завтра старики мои приезжают, надо хлам убрать, пылесосить, пса накормить. Я займусь, а ты рассказывай. Хорошо?